СТРУКТУРА

РЕГИОНАЛЬНЫЕ ОТДЕЛЕНИЯ

КОНКУРСЫ

11 октября 2022

Положение о конкурсе «Лучшие региональные отделения МООВК по итогам года»
6 августа 2020

Подведены итоги конкурса на лучшую ветеранскую организацию в 2019 году

ПОИСК

Дек 01

Александр Георгиевич Редлих

Ветеран атомной отрасли. Почти 50 лет в энергетике. Начинал работу на Ленинградской АЭС, где занимался диагностикой и ремонтом оборудования. Слесарь, мастер, старший мастер, начальник участка, главный специалист — на любых должностях он был настоящим профессионалом и образованным, воспитанным человеком. Его наиболее важные технические достижения — устройство гидроиспытания чехлов СУЗ реактора ВВЭР-1000. Изделие это приобрели Ленинградская и Нововоронежская АЭС, атомные станции ближнего и дальнего зарубежья.

В энергетику я попал в 1964 году. Мне тогда исполнилось девять лет. И очень мне было интересно знать, где работает мой отец. И вот Криворожская ГРЭС-2. Монтаж первого энергоблока. Турбогенератор мощностью 300 МГВт. Колоссальный объём работ. Я был очень впечатлен. Коллектив этого предприятия — это мои первые шаги в профессию. В 1970 году я поступил на вечернее отделение Запорожского гидроэнергетического техникума. В августе 1971 года был принят учеником слесаря в центральные ремонтные мастерские Криворожской ГРЭС-2. Потом — слесарь 1-го разряда. Комсомолец. Пешком на работу в кирзовых сапогах и в мороз, и в зной, и в дождь, и ненастье — это песня жизни.

В 1972 году был переведен на 2 курс дневного отделения Ленинградского энергетического техникума по специальности «котельные и паротурбинные установки». Производственную практику по окончании 2-го курса обучения проходил на Ленинградской ТЭЦ № 7 в цехе тепловой автоматики и измерений.

Затем в моей трудовой биографии после 3 курса обучения были «Ленэнергоремонт», Ленинградская АЭС. На атомной станции занимался диагностикой и ремонтом оборудования. Дипломную практику выпало проходить на Конаковской ГРЭС в качестве машиниста блока 300МВт. Защита диплома состоялась в феврале 1975 года.

Я через всю жизнь пронес имена моих преподавателей, благодаря которым получил прочные и глубокие теоретические знания по профессии. Это Вера Алексеевна Топунова (теоретические основы теплотехники) и Марк Борисович Зильберман (парогазовые установки). И был в моей жизни человек, на которого я всегда хотел быть похожим. И я невольно становился похожим с ним даже в походке. Этот человек — друг моего отца. Директор Южно-Украинской АЭС. К сожалению, бывший, его уже нет в живых. Владимир Павлович Фукс. Ум, чести и совесть нашей эпохи. Он очень много значит в моей жизни.

До сих пор в моей памяти яркие впечатления от первых трудовых будней. Моя работа на Криворожской ГРЭС-2 запомнилась самыми яркими впечатлениями мощью, размахом предприятия, большим сплоченным коллективом. И я с понимаем, с неподдельной гордостью осознавал то, что в свои 16 лет я не просто юноша, но винтик этого огромного механизма. Мне всегда нравилась моя работа. И я всегда гордился тем, что работаю в энергетике. Даже в лихие 90-е я не поддался на провокацию о смене работы. Мне всегда было интересно: а что там, за горизонтом? За горизонтом времени, за горизонтом моих знаний, за горизонтом привычного… Техническая литература увлекает меня сильнее любого захватывающего детектива. Вехи моей трудовой биографии: слесарь-мастер-старший мастер, начальник участка, главный специалист

Вроде бы, нехотя, играючи, ставились передо мной задачи, и я с полным сознанием постичь пока неведомое, шел вперед, подражая своему старшему коллеге с Южно-Украинской АЭС Игорю Станиславовичу Фанышеву (заместитель начальника ЦЦР по реакторному отделению). Он научил меня пониманию ремонта, бережного отношения к оборудованию именуемого «реактор-сердце атомного гиганта».

Зимой 1975-76 гг. я столкнулся с экстремальной ситуацией. Это произошло на строящейся Чернобыльской АЭС. Аварийное отключение электропитания стройплощадки, остановка пускорезервной котельной. Генераторы трёх автокранов напрямую работали на единственный насос для циркуляции воды в контуре. В открытые лётки котла вручную бросали дрова, собранные на стройплощадке. Так в течение двух суток не дали замерзнуть Припяти.

1996г. Южно-Украинская АЭС блок № 2 примерно 22 часа вечера. Отказ системы управления машины перегрузочной (МП). Разорвана рабочая штанга МП на три части по фланцевым соединениям. Разорвана, изогнута свежая ТВС. Мне как начальнику участка, поставлена задача за 72 часа устранить аварийную ситуацию, отремонтировать МП и закончить загрузку. Задача была выполнена. Но что самое главное в этом: уже в 8 часов утра следующего дня представители «Гидропресса», из Новосибирска, Красноярска, Электростали были уже на отметке. Это говорит о том, что закалка, воспитание и понимание ситуации было есть и будет в человеке, воспитанным в советское (наше) время.

Я благодарен судьбе за то, что в моей жизни произошли встречи с удивительными атомщиками. Одна из таких встреч — на Ленинградской АЭС в 1973 году. В произвольной форме и в непринуждённой обстановке лекции о развитии атомной энергетики нам читал… академик Александров! С этим великим инженером и великим организатором я встретился потом ещё раз, но уже как с Александровым-обелиском в г. Сосновый Бор. Этот город Александров считал своим вторым родным городом.

Другая знаменательная встреча произошла в 1998 году. Это был директор Ростовской АЭС Владимир Филиппович Погорелый. Тогда я получил приглашение на Ростовскую АЭС помочь в возрождении строительства атомной станции и пуске в эксплуатацию первого энергоблока в качестве начальника участка ТТО ЦЦР. Именно сверхмощная энергия этого человека, его масштабность мышления и способность не только принимать волевые решения, но и вести людей за собой позволили состояться пуску первой атомной станции в третьем тысячелетии.

Мне никогда не было страшно на производстве. Потому что у меня голова дружит с руками и ногами. Я осознано иду на выполнение любых работ. Одним словом, культура безопасности — во мне.

Помню, как перед ППР энергоблока № 1 Ростовской АЭС при наладке машины перегрузочной проверка вертикальность рабочей штанги составила +9 мм на IV ось. При включении привода тележки включился привод моста машины перегрузочной. На полной скорости машина перегрузочная врезается в стену бассейна выдержки. Следует разбор ситуации. При проверке вертикальности оказалось +3 мм на IV ось. Так мы и закончили ППР и перегрузку топлива. Но этот случай помог окончательно решить важный вопрос и перейти от ремонта к модернизации системы управления машины. Вот так курьёзный случай помог в решении назревшей проблемы.

Подготовила Екатерина Острицова

Дек 01

Нина Геннадьевна Силкина

Почетный пенсионер атомной отрасли. Серебряный призер первого открытого чемпионата по северной ходьбе концерна «Росэнергоатом» в 2017 г. Принимала участие в пусках энергоблоков №№ 1, 2, 3 Ростовской АЭС.

Я училась на теплоэнергетическом факультете Уральского политехнического института им. С.М. Кирова на специальности «Атомные станции и установки» (1978–1983гг). Заведующим нашей кафедрой был профессор Евгений Федорович Ратников. Он учил нас не только профессии, но и порядочности, уважению к людям.

По распределению в 1983 г. я была направлена на завод «Атоммаш» в специальное конструкторское бюро (СКБ) в отдел «Корпуса реактора». Этот период запомнился, во-первых, мощью самого завода, его прекрасными, светлыми цехами, новейшими станками с цифровым управлением. Когда я ходила в цех, то была полна восхищения и гордости, что у нас такой прекрасный завод. Во-вторых, я попала в прекрасный коллектив СКБ. Моими наставниками были Анников Алексей Михайлович, Рязанов Станислав Васильевич, Лексункин Василий Иванович. В нашем отделе всегда была атмосфера взаимопонимания и взаимовыручки. К великому сожалению, в 90-е годы начался развал завода, и я попала под сокращение.

В 1999 г. я устроилась на Ростовскую АЭС в химический цех аппаратчиком Блочной обессоливающей установки (БОУ). Станция только готовилась к пуску блока № 1 после долгой консервации. Здесь мне пригодились мои знания конструктора, умение работать с чертежами, чтобы курировать монтаж узла регенерации БОУ и гидразино-аммиачной установки в машинном зале. В этой работе моим наставником был начальник смены ХЦ Андрей Юрьевич Пичугин. В 2000 г. я была переведена на должность инженера по техническому освидетельствованию и надзору химического цеха. Самым главным помощником в моей работе был заместитель начальника цеха по ремонту Копылов Владимир Евгеньевич — трудолюбивый, жизнерадостный человек. Он всегда вовремя организовывал бригады АЭР для подготовки оборудования и трубопроводов к техническому освидетельствованию. А самыми-самыми помощникам в моей работе были слесари АЭР Дудинский Виктор, Петровец Виктор, Дадонов Петр и другие коллеги, которые за 17 лет нашей совместной работы ни разу не подвели меня и выполняли свою работу по подготовке оборудования к наружному и внутреннему осмотру на отлично. Низкий им за это поклон.

Для себя я считаю атомщиком — корифеем Бодрухина Юрия Михайловича. Я познакомилась с ним при регистрации оборудования и трубопроводов ХЦ блока № 1. Он возглавлял отдел инспекции Госатомнадзора на Ростовской АЭС. Юрий Михайлович работал на Кольской АЭС, Армянской АЭС. Он — настоящий гуру в регистрации оборудования и трубопроводов АЭС. Юрий Михайлович собирал нас, молодых инженеров по надзору, учил и наставлял, как правильно готовить паспорта к регистрации. Его уроки помогали мне в моей работе.

Техническими достижениями я считаю пуски блоков № 1, 2 и 3 Ростовской АЭС. Это огромный вклад в развитие энергетики России. Мой вклад в пуски блоков небольшой — это подготовка к регистрации паспортов оборудования и трубопроводов РЦ и ХЦ, но я горжусь, что тоже хоть чуточку причастна к этому великому достижению.

Самую большую поддержку и помощь всегда я чувствовала со стороны моей семьи, моего мужа Александра и моих сыновей Даниила и Владимира. При пуске блока приходилось работать и в выходные, и в праздники, задерживаться после работы. Близкие всегда относились с пониманием и старались во всём помогать. Мои сыновья пошли по моим стопам. Даниил работает ведущим инженером в ХЦ, Володя — инженер1 кат. в отделе метрологии. Даниил — моя «правая рука» при регистрации оборудования и трубопроводов. Вместе со мной он принимал участие в подготовке к регистрации паспортов оборудования и трубопроводов РЦ-2 и ХЦ блока № 3, паспортов РЦ и ХЦ блока № 1 Бушерской АЭС. На Ростовской АЭС в составе группы регистрации РЦ-2 готовил паспорта блока № 4.

В свободное время я люблю путешествовать, это самое моё большое увлечение. Рабочая деятельность моя была безопасная и направлена на безопасную работу АЭС. Страшно было не успеть сделать всё вовремя, подвести коллег, начальника, руководство.

Подготовила Екатерина Острицова

Дек 01

Юрий Павлович Кормушкин

Начальник ОЯБиН. Руководитель лаборатории по расчётам нейтронно-физических характеристик реакторов. Главный специалист отдела ядерной безопасности Ростовской АЭС — на этих должностях он зарекомендовал себя на все 100. Кандидат физико-математических наук. Автор и соавтор более 150 работ и публикаций.

Сильный интерес к физике появился у меня в старших классах средней школы, и к моменту её окончания сформировалось твёрдое решение поступать в один из физических вузов в Москве. Наибольший интерес вызывал МИФИ, так как именно там готовили специалистов для атомной промышленности. В МИФИ все курсы по физике реакторов читал замечательный учёный, профессор Савелий Моисеевич Фейнберг. Именно его лекции определили мои профессиональные интересы и предпочтения на всю жизнь. Я ещё не знал тогда, что мне предстояло в течение многих лет тесно сотрудничать с этим выдающимся специалистом по физике реакторов.

В 1961 году комиссия по распределения удовлетворила моё желание и направила работать в г. Мелекесс в недавно организованный НИИ, который ещё не имел названия, а только номер почтового ящика. В дальнейшем он получил название НИИ атомных реакторов (НИИАР). Там, как раз, готовились к пуску первого в СССР высокопоточного исследовательского реактора СМ-2. Там я впервые встретился с людьми, с которыми мне предстояло работать в течение многих лет, и которые оказали большое влияние на мой жизненный путь. Это Владимир Михайлович Грязев — начальник лаборатории, где я начал свою трудовую жизнь; Владимир Андреевич Цыканов, под непосредственным руководством которого я почти четверть века занимался физикой реакторов. Особо хочу упомянуть моего друга и первого учителя Владимира Сергеевича Фофанова. Он закончил МИФИ на несколько лет раньше меня и очень многому меня научил и в науке и в жизни.

Научным руководителем создания исследовательского реактора с рекордно высоким нейтронным потоком (реактора СМ-2) был С.М. Фейнберг, когда наши с ним пути пересеклись надолго. Реактор СМ-2 был запущен в октябре 1961 года и, надо сказать, что после нескольких модернизаций он успешно работает до сих пор под именем СМ-3. В этом реакторе, наряду с ещё одним американским реактором, достигнута самая высокая в мире плотность потока нейтронов. За создание этого реактора коллектив авторов, куда входили С.М. Фейнберг и В.А. Цыканов, был удостоен Ленинской премии. Участие в пуске и модернизации реактора СМ-2 было моей первой серьёзной работой и, можно сказать «боевым крещением». С этим реактором была связана и тема моей кандидатской диссертации, защита которой состоялась в 1969 году.

Вот вам ещё одна яркая иллюстрация того, как тесен мир, по крайней мере, наш «атомный мир». На преддипломную практику и дипломное проектирование меня направили в г. Обнинск, в Физико-энергетический институт. Работал над дипломом я в отделе, который разрабатывал реакторы на быстрых нейтронах. Руководил отделом профессор Олег Дмитриевич Казачковский. Я и не мог предполагать, что спустя немного времени пути наши снова пересекутся — вскоре он будет назначен директором НИИ атомных реакторов, где мне предстояло работать. Руководителем моего диплома был начальник лаборатории, кандидат наук Н.В. Краснояров. Мы с ним определили тему диплома «Схемы перегрузок топлива для реактора на быстрых нейтронах». Тема была новая, литературы по ней почти не было, опереться было не на что. Приходилось многое «изобретать» самому.

Моя дипломная работа была защищена с оценкой «отлично». Её высоко оценил председатель государственной экзаменационной комиссии, где я защищался, математик Гурий Иванович Марчук. (Впоследствии Г.И. Марчук был Президентом Сибирского отделения Академии наук, а затем Президентом Академии наук СССР). Как потом мне сказал О.Д. Казачковский, материалы моей дипломной работы были положены в основу принципов перегрузки топлива для реактора БН-350. Он обладал хорошими деловыми качествами. И в институте, и в городе, и в области его очень уважали.

Олег Дмитриевич Казачковский известный учёный, доктор физико-математических наук, фронтовик, руководил НИИ атомных реакторов с 1964-го по 1974 год. Он обладал всеми качествами, необходимыми для руководства крупным научным коллективом — умный, интеллигентный, с огромной научной эрудицией. Олег Дмитриевич был одним из инициаторов развития в СССР направления по масштабному строительству реакторов на быстрых нейтронах. При его активном участии в НИИАРе в короткие сроки был построен и запущен первый в СССР реактор на быстрых нейтронах, производящий электроэнергию — реактор БОР-60. Олег Дмитриевич не дожил одного года до своего столетия. Его не стало в 2014 году.

Работа в НИИАР мне очень нравилась, я занимался своим любимым делом — физикой реакторов. Работать было легко и приятно до тех пор, пока судьба не привела меня в одно тупиковое направление атомной энергетики — реакторы с органическим теплоносителем.

Какие же привлекательные особенности имеют реакторы с органическим теплоносителем по сравнению с водо-водяными? Таких особенности две, и обе они связаны со свойствами органических жидкостей, используемых в качестве теплоносителей. Первая — молекула органического теплоносителя в отличие от воды не имеет в своём составе атома кислорода и поэтому не активируется, проходя через активную зону. Следовательно, первый контур реактора не нуждается в биологической защите. Вторая — органический теплоноситель имеет высокую температуру кипения, а значит, первый контур может работать при низком давлении, корпус реактора и трубопроводы могут быть тонкостенными. Благодаря этим особенностям возникают предпосылки для создания достаточно лёгкой и компактной транспортабельной АЭС небольшой мощности.

Я к тому времени возглавил лабораторию, которая занималась расчётами нейтронно-физических характеристики этих реакторов. По физике реактора вопросов не возникало. Лаборатория быстро освоила расчётные программы, мы научились довольно точно предсказывать физические характеристики активной зоны. Расчётный запас реактивности обеспечивал длительность непрерывной эксплуатации не менее года, но длительной кампании не получалось. В органическом теплоносителе под облучением образуются смолистые вещества, которые имеют обыкновение оседать на горячих поверхностях, каковыми в реакторе всегда оказываются поверхности тепловыделяющих элементов (ТВЭЛов). В результате, суток через 80 начинало катастрофически быстро расти гидравлическое сопротивление активной зоны, а суток через 100 активную зону нужно было полностью менять. Отмыть её было невозможно. И так повторялось с каждой новой загрузкой.

Было изучено несколько органических теплоносителей, кстати, все они по составу очень близки к дизельному топливу. Для очистки теплоносителя применялись различные фильтры, с каждой новой загрузкой разные. Чтобы избавить ТВЭЛы от отложений активную зону облучали ультразвуком. По этому направлению было зарегистрировано несколько изобретений и ноу-хау. Но результатов это не приносило, роковые 100 суток преследовали установку АРБУС. Именно тогда у сотрудников лаборатории, понявших бесперспективность этого направления, возникло желание сменить работу. Как показало время, мы были правы, и это направление через несколько лет было закрыто, как тупиковое. В результате в начале 1986 года приказом по Минэнерго СССР я был назначен на строящуюся Ростовскую АЭС на должность заместителя главного инженера по ядерной безопасности. Вместе со мной на Ростовскую АЭС приехали ещё четыре работника НИИАРа.

Следующим важным этапом моей жизни была борьба с «зелёными» всех сортов и мастей за Ростовскую АЭС, которая, к счастью, завершилась победой здравого смысла и нашей общей победой — пуском в 2000 году первого блока Ростовской АЭС. Этот энергоблок был многократно юбилейным. Он был первым, запущенным в России после многолетнего «застоя», первым в третьем тысячелетии, тридцатым в России и знаменовал вступление в строй действующих десятой АЭС России — Ростовской АЭС.

Подготовила Екатерина Острицова

Дек 01

Владимир Кириллович Макаров

C 1972 по 1986 гг. работал на Навоинском ГХК. Через пять лет после начала работы возглавил дозиметрическую лабораторию. С 1986 г. — на Ростовской АЭС, где возглавлял отдел охраны труда и радиационной безопасности станции. Ветеран труда.

Родился я 10 октября 1943 года в посёлке Урак Охотского района Хабаровского края в семье крестьянина. Отец мой Кирилл Васильевич окончил 4 класса церковно-приходской школы, а мама Татьяна Андреевна была безграмотной, но позже самостоятельно научилась писать и читать. В посёлке было 38 домов и начальная школа, после окончания которой я учился в семилетке посёлка Пограничный, в 12-ти километрах от дома. Жили в интернате, а один раз в неделю — в воскресенье — пешком ходили домой и обратно. Зимой — в мороз до 40 градусов, летом — в зной и дождь. После получения в семилетке аттестата зрелости учился в десятилетке пос. Охотский, это районный центр в 40 километрах от дома. Теперь уже один раз в четверть добирался до дома — пешком, на катерах, буксирах по Охотскому морю. Оно среди моряков и рыбаков считается самым штормовым и бурным морем в мире.

Мечтал после школы поступить в институт, но был призван в Советскую Армию. После срочной службы в 1965 году поступил в Томский политехнический институт им. С.М. Кирова на дневное отделение физико-технического факультета. В 1972 году окончил вуз по специальности «Инженер-физик. Дозиметрия и защита от ионизирующего излучения. Неразрушающие методы контроля».

По распределению попал на Навоинский горно-химический комбинат (Узбекская ССР). Когда учился, мне некогда было смотреть по сторонам, всё время уделял учёбе (библиотека, занятия, борьба с трудностями быта). При поступлении на работу пришлось беседовать с генеральным директором комбината. Им был Зарапетян Зарап Петросович. Человек с большой буквы — государственник. Человек-легенда. Герой Социалистического Труда, заслуженный строитель Узбекистана. Говорят, западные радиостанции называли его «урановым королём». Несмотря на свою масштабность, Зарапетян заботился о людях, о каждом простом человеке. И я рад, что мне выпала честь встретиться с ним. Характером он под стать Ефиму Павловичу Славскому. Главным подвигом Зарапетяна стало построение в самом центре пустыни этого предприятия в невиданно короткий срок — за 25 месяцев. Впечатления о комбинате: огромное предприятие, радиус деятельности 240 километров (4 рудоуправления, 2 гидрометаллургических завода, два города (Навои, Зарафшан), 2 рабочих посёлка (Уч-Кудук, Сабыр-Сай). Сотни тысяч людей были включены в деятельность комбината, являющегося градообразующим предприятием.

Меня окружали люди, которые имели звания Героя Социалистического Труда, орденоносцы. Жизнь кипела. Строили, несмотря на жару: 45 градусов в тени и выше, 70 градусов на солнце. Работали и давали стране уран и золото 99,99% чистоты.

Я был молод и имел перспективу продвижения по службе. Через пять лет после начала работы на комбинате меня выдвинули на должность начальника дозиметрической лаборатории при ЦНИЛе (центральная научно-исследовательская лаборатория комбината). Комбинат входил в систему Среднего машиностроения СССР, министр Е.П. Славский. Этим, я думаю, всё сказано. Наш Главк был первый (всего, как я знаю, было 12 главков). Из Министерства среднего машиностроения впоследствии вышли Министерство атомной энергетики и Госкорпорация «Росатом». Наиболее компетентным среди моего близкого окружения был главный геофизик комбината Петренко Валентин Захарович.

Работал я на комбинате 14 лет — с 1972 по 1986 гг. А затем переводом перешёл трудиться на Ростовскую АЭС.

Вся моя жизнь — экстремальная ситуация. В детстве я пережил наводнение посреди ноября, когда Охотское море так штормовало, что стало топить наш посёлок, а бежать было некуда. Зима, мороз 30 градусов, кругом тундра, высот нет. Потом — в Средней Азии три землетрясения (от 6 до 9 баллов по шкале Рихтера). Это так называемые Газлийские землетрясения — серия катастрофических землетрясений, произошедших в Узбекистане. Последнее испытание — в сентябре 1999 г., теракт в Волгодонске. Дом, в котором я жил, — тот самый, попавший в эпицентр взрыва — по адресу Октябрьское шоссе, 35А. Моя квартира номер 48 располагалась на четвёртом этаже. В тот день около 6 часов утра я был на ногах и собирался на дачу, будучи уже на пенсии. И вдруг — взрыв!..

Свою судьбу я делал сам (учился, работал, жил, стремился к лучшему). Имею несколько рацпредложений, за них получал премии. Участвовал в испытаниях опытно-промышленной установки по получению золота из сульфидно-мышьяковистых руд (надо заметить, что мышьяк и его соединения ядовиты). Основное оборудование при этом — печь кипящего слоя, где руду сжигали и из золы намеревались взять золото.

Обработка дерева — это моя вторая жизнь. Творческое направление — лесная скульптура. Люблю работать с деревом, оно даёт тепло и уют в доме, квартире, восстанавливает душевное равновесие. Вышел на пенсию по первому списку (особо вредные условия труда, в 50 лет — для мужчин, 45 лет — для женщин).

В быту был случай, когда мы пошли на Памир (Фанские горы, Таджикистан) с группой альпинистов. Нас было шесть человек взрослых и мой сын Ваня шести лет. Это было на Новый год, с 1978 на 1979 г.). В Самарканде на железнодорожном вокзале мы потеряли нашего руководителя, кандидата в мастера спорта по альпинизму Индюкова Валерия Александровича. Но общее собрание решило продолжать путь, и мы с большими трудностями, с рюкзаками по 40 кг у мужчин и 25 кг — у женщин через окно влезли в автобус и поехали в Панджакент — это уже Таджикистан. Мы опоздали на грузовое такси, которое должно было нас доставить до кишлака Яка-Хана, откуда начинался наш маршрут до альпийского лагеря «Артуч», это в 12 километрах по горам на высоту три километра. Надвигалась ночь, и мы пошли в гостиницу «Интурист», руководство группой я взял на себя. Придя в гостиницу, обнаружили, что у нас нет документов, паспорта. Удостоверения и т.д. — всё осталось у пропавшего руководителя на вокзале. Но, спасибо администратору гостиницы, она нас поселила до утра в номера.

Приближался новогодний вечер. У нас с собой были и еда и шампанское. Женщины накрыли стол, все сели за него. Прозвучал бой курантов, мы поздравили друг друга с новым годом и стали думать, что делать дальше: двигаться в горы или направиться обратно, домой, в Навои. Большинством голосов определились с продолжением своего пути в горы. У нас остался рюкзак потерявшегося руководителя, это дополнительно 40 килограммов поклажи, и он нам оказал услугу. В кишлаке Яка-Хана нас встретили местные жители и, видя наше бедственное положение, предложили нам вьючное животное — ишака. Мы согласились, переложили содержимое рюкзака в два рюкзака, но ишак не появился. Надо идти 12 километров в горы. Время в обрез. Мы с моим другом Васей взяли эти рюкзаки и потащили их в горы. В результате в горах мы очутились вместе с рюкзаками, домой вернулись все живы-здоровы, руководитель группы, кандидат в мастера спорта по альпинизму нашёлся, но с ним я больше в горы не ходил. И вообще, после того случая больше внимания стал уделять обеспечению безопасности — своей и окружающих. Безопасность — прежде всего, и на производстве, и в быту.

Любая техника может отказать в самый неподходящий момент, и тем людям, которые работают непосредственно на оборудовании, всегда надо об этом помнить. Как говорили древние, думая об опасности, мы обеспечиваем безопасность.

Подготовила Екатерина Острицова

Дек 01

Валерий Яковлевич Гордиенко

Специалист по монтажу и наладке АКС на Ростовской АЭС. Разработал более 15 рационализаторских предложений. Имеет звание «Ветеран атомной энергетики», медаль «50 лет атомной энергетике России», медаль «60 лет атомной энергетики».

Окончил Новочеркасский техникум химического машиностроения в 1964 году по специальности «оборудование химических и нефтеперерабатывающих заводов». Рано остался без отца, он погиб в шахте при аварии. Но именно отец — Яков Никитович был для меня примером во всём. Он прошёл всю войну, имел три ордена Красной Звезды и множество медалей. Это он назвал меня при моём рождении Валерием в честь знаменитого лётчика Чкалова и очень хотел, чтобы я был похожим на него, хотел, чтобы я стал лётчиком. В школе я всегда был первым по физической подготовке, и по окончании школы поступал в лётное училище, но не прошёл медкомиссию по зрению.

После гибели отца авторитетом для меня стал мой брат Виктор. Он легко преодолевал все трудности и научил меня быть лидером в любом коллективе. Моей маме я безмерно обязан уже тем, что она родила меня, несмотря на то, что шла война.

Одновременно с учёбой в техникуме на вечернем отделении я пошёл работать на Новочеркасский электровозостроительный завод формовщиком в чугунно-литейных цех. Это была самая тяжёлая работа на заводе. Был членом первой на заводе бригады коммунистического труда. В 1961 году был призван в ряды Советской Армии, волею судьбы — в авиацию. Окончил школу младших специалистов. Предлагали получить высшее образование и остаться в войсках. Но я понял, что это не моё.

После армии окончил техникум. Мечтал попасть на большую стройку. Моя мечта сбылась неожиданно. Узнал о строительстве в Казахстане на полуострове Мангышлак атомной станции на быстрых нейтронах. Взял на предприятии расчёт и улетел в город Шевченко. Этот красивый город вырос на берегу Каспийского моря. В отделе кадров станции меня сразу же приняли на Мангышлакский энергокомбинат (МЭК) на строящийся энергоблок БН-350 в качестве машиниста компрессорных установок. Строители — заключенныё. Я работал куратором в реакторном цехе. Само по себе нахождение в одной зоне с заключенными требовало большой ответственности.

С пуском станции получил должность начальника смены азотно-кислородной станции. Прошёл все этапы строительства, монтажа, пуско-наладки и эксплуатации станции, начиная с рабочей специальности и до инженера-механика. На этом предприятии я учился жить и работать у своего начальника Василия Иосифовича Поноцного. Это профессионал своего дела, свою трудовую деятельность начинал на Байконуре. Он передал мне свои знания, основанные на личном опыте.

А родные места звали к себе. И вот в 1987 году я перевёлся на строящуюся Ростовскую АЭС. Начинал здесь с нулевого цикла. И стройка мне уже не представляла трудностей. При испытании оборудования написал порядка 50 технических решений по изменению проектной документации. Трудовые будни в основном проходили в проведении качественного ремонта, обучении оперативного персонала и ведении технологических ремонтов. Когда работал на БН-350 МЭК, в цехе произошла авария — разрыв газгольдера (ёмкость для хранения азота) в моей смене. Оперативно было остановлено оборудование, вызван начальник цеха. За четыре часа были доставлены материалы, машины для устранения разрыва. В течение 18-ти часов газгольдер был восстановлен и введён в эксплуатацию.

На БН-350 был знаком с корифеем-атомщиком — заместителем директора по науке Глебом Борисовичем Померанцевым. Работать он начинал с Игорем Васильевичем Курчатовым. Я запомнил один его урок, будучи дома у него в гостях. Он попросил меня написать цифры от ноля до 10 тысяч, апеллируя тем, что это воспитывает чёткое мышление и исключение ошибок при принятии любого решения. Он рассказывал, как достиг своих высот, не владея правой ногой и левой рукой.

Пройдя длинный этап своей трудовой деятельности, я разработал направление в модернизации оборудования, отвечающее требованиям сегодняшнего времени — автоматика в управлении, уменьшение ремонтной сложности, повышение надежной и безопасной эксплуатации. Частично первые установки мне посчастливилось смонтировать и ввести в эксплуатацию.

Недра наши не бесконечны. Ядерная отрасль — это только очередной, необходимый, этап развития человечества, затем она перерастёт в другую энергию. Безопасность зависит от человека. Атомная энергетика ни в коем случае не должна пересекаться с прибылью, все должно быть взаимосвязано, без гонки за рублём.

Подготовила Екатерина Острицова

Дек 01

Юрий Михайлович Бодрухин

Более 45 лет своей жизни ветеран атомной энергетики посвятил становлению и развитию ядерного щита и мирного атома СССР и России. С 1987 г. начальник инспекции Госатомнадзора России на Ростовской АЭС. Руководил проверкой результатов испытаний энергоблока № 1, в том числе гермооболочки, холодной и горячей обкатки, физического и энергетического пуска реактора.

В 1953 г. я окончил мужскую среднюю школу № 28 в г. Краснодаре, и вместе с моим другом, Олегом Поляковым, мы решили поступать в Московский механический институт, который потом был переименован в Московский инженерно-физический институт, однако, узнав, какой конкурс в этом институте, мы передумали и отнесли документы в Московский энергетический институт, на теплоэнергетический факультет. Конкурс в МЭИ тоже был громадный — на электровакуумный факультет 20 человек на место, на радиофак — 18, на наш теплоэнергетический факультет — 9 человек на место! Сдавали шесть предметов: сочинение, физика, математика устный и письменный экзамен, химия, иностранный язык. По химии и немецкому языку я получил пятерки, по остальным — четверки. Набрал в сумме 26 баллов, а проходной был 24, да еще его потом снизили до 23. Олег набрал 25 баллов, Мы были зачислены на ТЭФ по специальности «котельные установки».

О Московском энергетическом институте имени В.М. Молотова, как он назывался в те времена, стоит рассказать особо. Старый институт находился на улице Красноказарменной в Лефортове и влачил довольно жалкое существование, до тех пор, пока его директором не стала жена фактического правителя страны в последние годы жизни Сталина Георгия Маленкова — Голубцова. Хотя она и не была чистой воды энергетиком, но, поскольку занималась историей техники, некоторое касательство к ней имела, а муж по профессии был энергетик. И вот она практически создала новый институт, построив для него великолепное здание в виде листа трансформаторного железа, или буквы «Ш». Нижняя перекладина была фасадом здания и выходила на улицу Красноказарменную, а средняя палочка заканчивалась учебной ТЭЦ с настоящими котлами и небольшой турбиной, со щитом управления. Она постоянно работала и была в сети Мосэнерго, а студенты на ней проходили учебную практику и занятия по устройству котлов и турбин, автоматики управления, там же проводились экспериментальные работы. В крайних палочках буквы «Ш» находились аудитории и отдельные факультеты. Всего этажей было четыре. К этому надо добавить спортивный корпус, плавательный бассейн, дворец культуры со столовой и студгородок, в котором жило более 15 тысяч студентов, аспирантов и преподавателей. Летом 1953 года произошли политические события в верхушке страны — Маленкова обвинили в заговоре и отправили в ссылку директором Усть-Каменогорской ГЭС вместе с женой. Но институт, оборудованный по последнему слову науки, остался и был одним из самых престижных вузов не только Москвы, но и страны. В нем училось очень много иностранцев как из стран соцлагеря, так и из развивающихся стран.

В нашем институте подобрался блестящий профессорско-преподавательский состав. Деканом нашего факультета был Михаил Петрович Вукалович, автор «Таблиц водяного пара», вызвавших переворот в энергетике всего мира и послуживших основанием для создания энергетических машин, работавших на сверхкритических параметрах водяного пара. Михаил Петрович был обладателем всех возможных титулов и наград Советского Союза — он был Лауреат Сталинской премии (Ленинской тогда еще не было), награжден орденом Ленина, имел звания доктора технических наук, члена-корреспондента Академии наук — всего я сейчас и не перечислю, но он был добрейшей души человек, которого студенты очень любили. Когда он обходил общежитие, а это он делал регулярно, он обязательно заглядывал в наши тумбочки и шкафы. За непорядок он нас строго журил, а если они были в порядке, но пусты, то он доставал деньги — рублей 20–30 — и клал их в тумбочку или шкаф со словами — «Разбогатеете — отдадите». Естественно, никто эти деньги не отдавал, но память о нем всегда была как об очень добром человеке. Михаил Петрович был учеником знаменитого в те времена академика Рамзина, умершего к тому времени — изобретателя прямоточного котла, который произвел переворот в мировой энергетике. На своих лекциях по теоретическим основам теплотехники он часами мог рассказывать о своем учителе. Оказалось, что профессора Рамзина в 1936 году посадили в тюрьму вместе с его сотрудниками, среди которых был и Вукалович, по громкому «Шахтинскому» делу. Сидя в тюрьме, они спроектировали прямоточный котел для миноносца, который построили в Ленинграде в 1938 году. Во время визита английских военных кораблей этот миноносец развил такую скорость, что совершал циркуляцию вокруг англичан, шедших на максимальной скорости. Когда Сталину об этом доложили, он распорядился выпустить специалистов из тюрьмы да еще наградил их премиями и орденами. Академик Рамзин отличался большой любознательностью — увидев незнакомый ему тип котла, он обязательно должен был его осмотреть как снаружи, так и изнутри. А поскольку он был весьма тучного телосложения, то с ним частенько происходили неприятные истории. Дело в том, что люк-лаз в барабан котла в диаметре не превышает полметра, и задача пролезть в него, а тем более вылезть — трудная даже для человека среднего веса. Но академик был очень упрям, и, облачившись в рабочую робу, он самолично исследовал топку котла, а потом залезал и в барабан. Оттуда его частенько извлекали голым и намазанным солидолом. Все эти истории Михаил Петрович рассказывал с неподражаемым юмором, так что скучающих на его лекциях не было. Другая история, связанная с именем Вукаловича, произошла на четвертом курсе, на экзамене по теоретическим основам теплотехники. Дело было в том, что меня почему-то недолюбливал преподаватель, который вел у нас практические занятия по ТОТ. На экзамене присутствовал сам Вукалович. К нему пошла девушка из нашей группы и тут же получила двойку! Следующим пошел парень — тот же результат! Мой преподаватель, увидев, что я закончил подготовку и сижу, выбирая, к кому пойти, вызвал меня к Вукаловичу, нехорошо улыбаясь. Делать было нечего, и я отправился на верную гибель. Однако дело приняло совсем другой оборот — задача у меня была на вычисление теплового перепада на ступенях турбины, который надо было определять по таблицам и диаграмме водяного пара Вукаловича, а поскольку я ее хорошо знал, я бойко показал по диаграмме, как я определяю этот перепад. Михаил Петрович был восхищен моим ответом, больше ничего не стал спрашивать и поставил мне в зачетку здоровенную пятерку. Так как мой ответ был всего несколько минут, мой преподаватель решил, что я тоже провалился, и когда я проходил мимо него, он схватил из моих рук зачетку, чтобы поставить двойку в ведомости. Увидев пятерку, он перекосился от злости, но, увы, поделать против начальства он ничего не мог. А двойки Вукалович ставил тем, кто не знал его таблицу и диаграмму, и правильно делал, потому что инженер-теплотехник должен был их знать как «Отче наш»! Естественно, выйдя с экзамена, я поделился сведениями с сокурсниками, и все остальные сдали экзамен на «4» и «5». Память о Михаиле Петровиче Вукаловиче осталась в моем дипломе — он расписался в нем как председатель экзаменационной комиссии. К великому сожалению, сейчас мало кто помнит этого великого человека.

После Вукаловича деканом нашего факультета стала Тереза Христофоровна Маргулова, женщина с очень интересной судьбой. По национальности она была азербайджанская еврейка. Работая у нас в институте по водно-химическому режиму котлов, а потом и парогенераторов атомных станций, она вышла замуж за академика Голубцова, отца бывшего директора МЭИ Голубцовой. Скоро она стала заведовать кафедрой водно-химического режима, стала доктором технических наук и профессором. Ее отличала громадная энергия и прекрасные организаторские способности — например, она организовала в МЭИ хозрасчетную лабораторию по проверке образцов сварных соединений на межкристаллитную коррозию.

Правда, Терезе Христофоровне в жизни не повезло — когда ее муж, академик Голубцов находился в служебной командировке в Австрии, на каком-то научном симпозиуме, его сбила машина и он скончался за границей. Похоронив его, она с новой энергией взялась за научную работу — она разработала теорию так называемых «комплексонов», применяемых при химической отмывке и очистке поверхностей парогенераторов. Ей принадлежит один из лучших учебников по атомной энергетике. Ее, как автора теории комплексонов, выдвигали на присуждение Ленинской премии, правда, я не знаю, получила она ее или нет — я уже тогда был далеко от института.

Заведовал кафедрой физики доктор физико-математических наук Фабрикант. Он прославился тем, что в тридцатых годах прошлого века изобрел оптический генератор, то есть то, что теперь называют «лазером», но в то время этот прибор не был востребован, и его изобретение предали забвению. Курс физики читал некто Манцев, доцент, но читал такой интересный предмет очень сухо, соответственно такая была и дисциплина на лекциях — кто вязал, кто читал роман, а кто и спал.

Зато математику, вернее, курс матанализа, вел профессор Дюбюк, потомственный московский интеллигент. Его дед был известный в конце XVIII века московский фотограф и композитор, автор многих популярных песен и романсов, в частности, песни «Улица, улица, ты, брат, пьяна!». Его лекции были гимном математике, как науке наук. Он часто прерывал изложение предмета всяческими историями из жизни знаменитых математиков, а иногда, когда он видел, что внимание слушателей ослабло, он мог и рассказать какой-нибудь анекдот, всегда очень остроумный и не пошлый. Кстати сказать, известный американский доктор, специалист по сердечно-сосудистым заболеваниям Дебейки, лечивший Ельцина, был его родственник — то ли племянник, то ли двоюродный брат. К сожалению, на втором курсе его почему-то перевели в заочный энергетический институт, а математику стал читать профессор Гроссберг, но это было уже не то. А вот практические занятия вел ассистент Володя Зайцев, не намного старше нас, очень интересный человек, много давший нам в области математики.

Химию читала нам Марианна Алексеевна Толстая, дочь знаменитого писателя, графа Алексея Толстого. Графиня Толстая — так ее все звали, была видной дамой, прекрасно одетой, что в те времена могли себе позволить очень немногие, свои лекции она читала с некоторым артистизмом, по-видимому, врожденным. Меня она приметила еще на вступительном экзамене, и очень благоволила ко мне, пытаясь завлечь меня на кафедру химводоподготовки, но я почему-то отказался от ее предложения, и может быть зря — там был простор для научной деятельности. Кафедрой паровых турбин заведовал профессор Дейч, блестящий исследователь проточной части турбин. Говорят, все гениальное просто. Так вот, он исследовал обтекание лопаток турбины с помощью табачного дыма. Видимые струйки табачного дыма вводились в струю сжатого воздуха и фотографировались — на картинке было хорошо видно, где происходит завихрение струи, значит, там и происходили потери. Конечно, это один из примеров его исследований, на самом деле они были гораздо шире и глубже. Он свободно говорил на немецком, английском и французском языках, был хорошо известен за рубежом. Однажды на его экзамене произошел курьезный случай — сдавал «турбины» иностранец. Предмет он знал плохо и решил свалить все на плохое знание русского языка. Тогда профессор Дейч обрадовался и сказал ему: «Коллега, на каком языке Вы хотите сдавать экзамен? Я рад попрактиковаться в любом из европейских языков!» Бедняга, видя, что его номер не прошел, извинился и попросил разрешения прийти в другой раз.

Кафедрой физвоспитания заведовал знаменитый мастер спорта, изобретатель борьбы «самбо», что значило — самооборона без оружия, Харлампиев. У меня даже была его книжка с описанием приемов борьбы «самбо». Когда я учился на втором курсе, заведовать кафедрой сопромата стал некто Болотин, доктор технических наук, член-корреспондент Академии наук СССР. Ему было всего 26 лет! А история его взлета была такова: он закончил Московский институт железнодорожного транспорта по специальности «мосты и туннели» и поступил в аспирантуру. Темой его диссертации было исследование циклической прочности мостов. В качестве примера он выбрал один мост в США, по которому были известны все данные по нагрузкам, график движения поездов и прочие нужные сведения, в частности по конструкции моста, материалам, из которых был построен этот мост. По его расчетам, получилось, что мост разрушится в определенное, не столь отдаленное время. Об этом он написал в солидный американский технический журнал. Его заметку опубликовали и забыли. И надо же такому случиться, мост рухнул вместе с проходившим по нему поездом именно в то время, какое предсказал в своей статье Болотин. Он к тому времени благополучно защитился и работал на кафедре в своем институте, когда на него свалилась всемирная слава — кто-то в Америке нашел его заметку и поднялся скандал — вот, русский вам говорил, что мост развалится, а вы… Вполне естественно, после этого и на Родине признали его заслуги, он защитил докторскую диссертацию, стал профессором и получил кафедру в нашем институте.

Можно еще долго перечислять всех знаменитых наших людей, работавших в МЭИ — они были у нас на каждом факультете, на каждой кафедре, например, политэкономию у нас вела родная дочка маршала Жукова, на соседнем факультете учился родной сын Н.С. Хрущева, Сергей Хрущев, кафедрой теплофизики заведовал академик Владимир Александрович Кириллин, назначенный впоследствии Председателем Госкомитета по науке и технике и снятый с этой должности за то, что не подписал коллективное письмо «советских ученых» против Андрея Сахарова.

Летом 1956 года по призыву комсомола студенты московских ВУЗов должны были ехать на целину. У нас на курсе эта поездка приобрела политическое значение — по тому, ехал ли ты на целину или не ехал, определялась политическая благонадежность. К тому времени на факультете появилась новая специальность — «атомные электростанции» и из желающих третьекурсников формировалась новая группа по этой специальности. Естественно, я пожелал перейти на новую специальность, и пошел в деканат к начкурса Ревекке Соломоновне Френкель. Она сказала: «Поедешь на целину — переведу!». Это была самая первая поездка студентов на целину, в 1956 году. С целины мы вернулись в начале октября, и когда я пришел в деканат, то узнал, что я зачислен в новую группу Т-0-53 по специальности «атомные станции». Так начиналась моя карьера в атомной энергетике.

У меня было распределение в Свердловск, в Урал ТЭП. Но в феврале нас, 10 человек, вызвали в деканат и сообщили, что перераспределяют в город Северодвинск на п/я 1. Больше ничего не сказали — мол, не положено! Мы побежали к всезнающим аспирантам. И они под большим секретом, шепотом, сказали: там делают атомные подводные лодки! Почему выбор пал на нас, 10 человек? Ответ оказался простой — у всех нас была уже оформлена 2-я форма допуска к секретным материалам. После защиты диплома я на пару недель съездил в Уфу, где работала после окончания института моя жена, Ирина Ловягина — она окончила учебу на год раньше меня, вернулся в Москву, и мы всем коллективом отправились с Ярославского вокзала в незнакомый нам Северодвинск.

Поезда в Северодвинск ходили через день, по четным числам, а обратно отправлялись по нечетным. Маршрут поезда пролегал через Ярославль, Вологду и, не заходя в Архангельск, на станции Исакогорка поворачивал в Северодвинск. Мы прибыли туда утром и прямым ходом отправились в отдел кадров завода. Город был почти весь деревянный — двухэтажные дома были сделаны из соснового бруса и обшиты вагонкой, тротуары были деревянные, под ними хлюпало болото, правда, улицы были заасфальтированы, от вокзала ходил автобус. Но центр города, а это была улица Ленина, был застроен современными многоэтажными домами, архитектура которых напоминала Ленинград. К отделу кадров пришлось идти с километр по деревянным мосткам. Нас сразу же принял начальник отдела кадров, бывший военный, дал направление в общежитие, ордер на получение подъемных и велел через день явиться сюда же, для встречи с главным инженером завода. В течение этих двух дней мы устроились в общежитии, я с Левой Яськовым попал в комнату на пятерых — с нами поселили выпускников Ленинградского кораблестроительного института — Володю Казакова, Володю Зайцева и Володю Терехина. В назначенное время мы явились в отдел кадров. Нас набралось человек двадцать — выпускников МЭИ, Ленинградского кораблестроительного института, Уральского политехнического института. Всех нас объединяла одна общая специальность — мы были физики-атомщики. Только трое девушек, приехавших с нами, были по специальности технологами по водно-химическому режиму, но эта специальность тоже имела прямое отношение к атомным энергетическим установкам.

Нас принял Валентин Иванович Вашанцев, главный инженер завода. Беседа с нами продолжалась часа два. Мне, как и остальным, дали направление на работу в цех № 50, на участок спецработ, где зачислили слесарем — наладчиком 6-го разряда так же, как и остальных вновь поступивших. Но на работу мы не ходили, так как из нас создали группу операторов пульта управления, и мы в течение полугода должны были пройти обучение и сдать экзамены на право управления реактором. До обеда мы слушали лекции по физике реактора, устройству реакторной установки, турбинного отсека, системе электроснабжения, системе управления реактором и прочим интересным вещам, которые нам читали старшие товарищи, прошедшие обучение в Обнинске и сдавшие экзамен самому академику Александрову. Операторы реакторной установки в то время были чем-то вроде космонавтов. Они тогда шли по номерам: оператор № 1 Валя Левадный, оператор № 2 Гарик Гринглас. Успешная работа на пульте была залогом быстрого получения квартиры по решению директора.

После обеда у нас был свободный график занятий, и мы, как правило, проводили это время на строящихся лодках, изучая материальную часть. Домой мы могли уйти только после окончания рабочего дня, в пять часов. Так продолжалось до тех пор, пока не спустили на воду первый атомный ракетоносец, заказ под номером 901. Это случилось в конце июля. Корабль поставили к причалу, и над реакторным отсеком вырезали большой съемный лист — кусок прочного корпуса размером примерно 20 кв.м. Это было сделано для загрузки в корпус реактора активной зоны, которая собиралась и испытывалась на отдельном стенде, в другом цехе. После загрузки активной зоны и установки крышки реактора съемный лист ставили на место и заваривали, потом восстанавливали легкий корпус. Все это время реактор как бы находился без надзора, и кому-то в голову пришла «светлая» мысль посадить нас на дежурство — охранять пломбу на крышке реактора. Дежурство организовали, как положено — завели журнал сдачи — приема дежурства, установили график, по которому надо было дежурить трое суток, а на четвертые был выходной. Дежурить нужно было до тех пор, пока не установят приводы управления компенсирующей решеткой и не закроют на замок выгородку реактора.

Хорошо, что было лето, и было не так холодно, но все равно, приходилось одеваться потеплее, потому что внутри лодки стоял жуткий холод от железа. Однажды в вечернее дежурство я услышал в отсеке чьи то шаги. Я спросил — кто идет? Ко мне подошел симпатичный мужчина лет сорока пяти, и представился: главный конструктор проекта Сергей Никитич Ковалев. Я на всякий случай спросил документы, он показал мне министерский пропуск — все совпадало. Он поинтересовался, зачем я тут сижу, я ему рассказал и спросил, что его интересует. Его, как выяснилось, интересовало устройство реакторного отсека и самого реактора. Дело было в том, что реакторную установку проектировало совсем другое конструкторское бюро — Горьковское ГС ОКБ под руководством Африкантова, которое после смерти Африкантова стало носить его имя. А лодку проектировало Ленинградское КБ судостроения — ЦКБ-18, где и работал Ковалев. Оно давало Горьковскому КБ габаритные размеры и весовые характеристики реакторной установки, а также заданную мощность, параметры и паропроизводительность, которые нужны были для стыковки с турбинной установкой, а ее, в свою очередь проектировал и строил другой завод — имени Кирова в Ленинграде. Поэтому главного конструктора и заинтересовало устройство реакторной установки, чтобы ему конструкторы из Горьковского ГС ОКБ, как говорится, лапшу на уши не вешали.

Мне делать было нечего, а рассказывая Сергею Никитичу устройство реактора, я сам его лучше понимал. Начать пришлось с азов ядерной физики — что такое нейтрон, как он замедляется, что такое сечение деления ядра, откуда берутся нейтроны и куда они деваются, что такое критичность реактора и коэффициент четырех сомножителей. Ученик он был очень способный, еще бы, кандидат технических наук. И мы с пользой провели этот вечер. Домой мы ушли после того, как меня сменили, а на следующий вечер он пришел опять, часов в восемь вечера. Так в беседах мы провели три вечера. Потом я ушел на выходной, а он уехал в Ленинград. Должен сказать, так как я не был кораблестроителем, то и я от него узнал тоже много нового и интересного для меня. Потом, работая на заводе, я довольно часто встречался с Сергеем Никитичем. И хотя он стал уже генеральным конструктором подводных лодок, но он меня всегда помнил и относился ко мне доброжелательно. В конце 2011 г. пришла из Петербурга печальная весть — Сергей Никитич скончался в возрасте 92 г. Царствие ему небесное, земля пухом.

Наступило время экзаменов. Экзамены я сдал, и нас отправили на медицинскую комиссию. Я ее проходил при поступлении на завод, но тут были какие то дополнительные требования, и пришлось проходить комиссию заново.

И тут меня ждала неприятность — рентген обнаружил у меня в правом легком какую-то раковинку, очевидно, последствия перенесенного в детстве плеврита. К работе на пульте в условиях подводного плавания меня не допустили, и списали на берег. Меня провели в должности помощника мастера и поручили заниматься монтажом оборудования системы управления и защиты реактора. В моей бригаде было пять рабочих, мы обслуживали находившийся на плаву заказ № 901, вели монтаж на заказе № 902 и готовили оборудование для заказа № 903. Все они шли друг за другом, с разрывом несколько месяцев, Оборудование было новое, еще не очень обкатанное, и частенько случались всякие неприятности, особенно с электрооборудованием

После нескольких месяцев работы на участке монтажа реакторной установки в цехе № 50 я был переведен на должность мастера, рабочий день у меня начинался в 8 ч. утра и заканчивался в 8-9 часов вечера, причем работали без выходных. В цехе № 42 был участок под руководством Лени Гнедкова, который занимался той же работой, что и наш участок, но на заказах 42-го цеха. Гнедков выступил с предложением объединить участки, передав ему все заказы. Директор Евгений Павлович Егоров поддержал его предложение. Мне было предложено перейти на участок Гнедкова, но я отказался. Нужно сказать несколько слов о том, кто такой был Евгений Павлович Егоров.

Егоров пришел на завод в период его упадка — на заводе была полная безработица, заказов практически не было — сделали пару автомобильных паромов для переправы через Северную Двину в Архангельске — тогда мост через нее только строился, и поезда ходили до вокзала на правом берегу реки, а больше работы не было. Егоров с присущей ему энергией сколотил группу единомышленников и выдвинул идею строительства подводного флота с атомными и дизельными двигателями и вооруженного торпедами, самолетами — снарядами и ракетами. Завод начали реконструировать под строительство подводных лодок. Цех 42, который раньше предназначался для строительства орудийных башен главного калибра, переделали под строительство экспериментальных подводных атомных лодок. Построили пути, по которым передвигались тележки, с установленными на них секциями подводной лодки. Там было три позиции — на первой позиции происходила стыковка секций, изготовленных в корпусном цехе, гидроиспытания корпуса, облицовка внутренних поверхностей теплоизоляцией и монтаж кабельных трасс. Дальше корпус перетаскивали лебедками на следующую позицию, где происходила достройка лодки. На третьей позиции загружалась активная зона реактора, главные механизмы, заваривались съемные листы, и лодку вытаскивали на береговое устройство для бокового спуска на воду. Лодку переставляли на другие тележки, и плавно спускали на воду, где она освобождалась от тележек и всплывала. Дальше ее буксировали к пирсу. Точно также был переоборудован и цех 50, только там была другая система спуска на воду: лодка перемещалась из дока в бассейн, бассейн наполнялся водой, лодка всплывала, и буксиры выводили ее в так называемую «прорезь» — глубоководную часть бассейна. После спуска воды ворота прорези открывались и лодку вытаскивали буксиры к причалу.

Все это переоборудование завода заняло приличное время и потребовало гигантских затрат, но в то время денег не жалели — у американцев уже было две атомных подводных лодки, одна из них, «Наутилус», была оснащена ядерной силовой установкой с водо — водяным реактором, другая — «Си Вулф» имела реактор, охлаждаемый натрием. Правда, затея с жидкометаллическим реактором у них провалилась, на лодке произошел страшный пожар, и они от этой идеи отказались навсегда, в отличие от наших конструкторов, которые сумели построить такую лодку, но об этом отдельный разговор.

При Евгении Павловиче Егорове завод зажил второй жизнью, заработки на заводе были очень приличные, да еще платили полярные надбавки, хотя до Полярного круга было 400 км, но специальным Указом завод был «отнесен» к заполярным территориям. Народ на заводе, в основном, работал местный — из Архангельска, Архангельской и Вологодской областей. Очень много было руководителей из Николаева — Николаевского судостроительного завода. Ответственным сдатчиком первой советской подводной атомной лодки, известной под именем «Ленинский комсомол» был николаевец Довгань. Работал у нас другой николаевец, по фамилии Бедрань.

Был выходной день, когда меня пригласили к директору на дебаркадер, стоявший у пирса рядом с заказом № 902. Я вошел в кабинет, где сидел директор и еще несколько руководителей, был и Леня Гнедков. Евгений Павлович поздоровался со мной за руку, посадил напротив себя и начал расспрашивать о моих делах. Постепенно он перешел на тему моего перехода в цех 42. Я опять отказался, тогда он предложил: «давай сделаем так — сейчас мы с тобой поборемся на руках. Кто победит, тот и решает, как быть!». Деваться мне было некуда, и пришлось соглашаться. Освободили стол, мы уселись с директором друг против друга, уперлись ногами и по команде судьи начали борьбу. Как я не упирался, директор оказался сильнее и положил мою руку на стол. Он был вообще физически очень здоровым человеком, так что и проиграть ему было не зазорно. Все посмеялись, а директор тут же заставил написать заявление о переходе в цех 42, и подписав его, отдал Лене Гнедкову для дальнейшего оформления. Так я очутился в другом цехе. Правда, от этого ничего не изменилось — я, как работал на заказах 50 — го цеха, так и продолжал работать, только объем работы увеличился — теперь мне приходилось заниматься еще и наладкой систем теплоконтроля реакторной установки, да и не на одном заказе, а на двух, а то и трех одновременно. О том, как приходилось работать, говорит количество отгулов за год — у меня их было 90! Правда, отгулять мне никто не дал, дали отдохнуть недельку, а потом вызвали на работу.

Мне посчастливилось работать с людьми, которые заложили основу атомного флота России. В первую очередь это был Евгений Павлович Егоров, о котором можно еще много рассказывать, главный инженер Иван Михайлович Савченко, начальник цеха № 50 Израиль Лазаревич Камай, начальник цеха № 42 Анатолий Васильевич Рынкович, строитель отдела № 2 Ариадна Павловна Назарьина, строитель отдела № 1 Герман Алексеевич Афанасьев — перечислять всех можно еще долго: это были настоящие патриоты, люди, преданные идее добиться превосходства СССР над атомным флотом НАТО и обеспечения безопасности Советского Союза.

Заключительным событием на заказе 901 было следующее. Первый атомный ракетоносец Советского Союза прошел, наконец, все испытания, но было одно уязвимое место в реакторе — это стержни автоматического регулирования. Они были сделаны из нержавеющей стали с высоким содержанием бора. Выполнены они были в виде колбасок, соединенных между собой шарнирными сочленениями. Работали они в очень тяжелых условиях — в центре активной зоны реактора, где нейтронный поток достигал громадной величины — несколько миллиардов нейтронов через один квадратный сантиметр за одну секунду! Нержавеющая сталь не выдерживала таких нагрузок и разрушалась. Стержни отгорали и падали вниз, а реактор становился неуправляемым. Ученые из Курчатовского института нашли другой материал — редкоземельный металл «европий» и сделали из него стержни для автоматического регулирования. Нужно было извлечь из реактора четыре группы стержней (по четыре штуки в группе), а так как реакторов было два, то восемь, и заменить их на европиевые. Главная проблема была в том, как их вытащить — они обладали громадной радиоактивностью — несколько секунд, — и ты получал месячную дозу. Придумали такую схему: сделали лоток из свинца, открытый сверху на такую величину, чтобы протащить по нему проволоку, установили его от реакторной выгородки до люка, возле люка поставили защитный контейнер, тоже из свинца. Теперь нужны были исполнители. Главный строитель заказа Владимир Львович Куликов собрал всех инженерно — технических работников, входивших в сдаточную команду корабля, и доходчиво объяснил, что нужно сделать, чтобы корабль ушел от пирса, — тех, кто не хочет участвовать, попросил выйти сейчас. Таковых не оказалось. Мы спустились в отсек и стали на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Первый номер вытащил стержень из канала и завел его в свинцовый желоб, потом проволоку, за которую был привязан стержень, передал следующему участнику операции, и так до последнего, который опустил стержень в защитный контейнер. Операция занимала всего несколько секунд. Рядом со мной стоял оператор управления реакторной установкой Гена Сидоров. Зачем он это сделал, я не знаю, — по всей видимости, из простого любопытства, но он наклонился и посмотрел на извлеченный из ректора стержень. Это стоило ему жизни. К утру новые стержни были смонтированы. На лодке Председатель госкомиссии адмирал Черток торжественно поднял флаг корабля, под звуки оркестра заказ № 901 (п/л К-19) отошел от причала. Если бы мы тогда знали, какая ужасная участь постигнет этот корабль! О судьбе этой лодки американцы сняли художественный фильм, который довольно правдиво повествует об этой аварии и действиях экипажа, но истинную причину трагедии, унесшей жизнь нескольких подводников, до сих пор никто не рассказал. А дело было так. В конструкции реакторного отсека была так называемая П-образная выгородка, в которой размещались корпуса гидравлической части главных циркуляционных насосов. Она была, как и положено, герметична, а в нижней части этой выгородки находился теплообменник промконтура, который охлаждался забортной водой. Сделан он был из нержавеющей стали, которую конструктора применяли, где надо и, где не надо. Этот теплообменник через несколько месяцев работы давал течь, и П-образная выгородка затоплялась морской водой. В то время не знали, что нержавеющая сталь, вообще очень стойкая к температуре и внешним воздействиям, имеет одно, но очень плохое свойство — она неустойчива к воздействию хлоридов, а их-то как раз очень много в морской воде! Несколько затоплений П-образной выгородки сыграли свою роль — толстые трубы выдержали эти затопления, а вот тонкие трубки, типа импульсных, с толщиной стенки всего 1,5 мм, не выдержали, и трубка отбора импульса давления 1-го контура правого борта разрушилась, а через образовавшееся отверстие теплоноситель 1-го контура вытек в П-образную выгородку. Реактор остался без охлаждения, возникла угроза расплавления активной зоны реактора. Командир лодки Затеев опасался того, что произойдет ядерный взрыв, а так как авария произошла вблизи военно-морской базы НАТО Скапа-Флоу, такой ядерный взрыв мог спровоцировать новую мировую войну. Командир дивизиона движения Юрий Повстев решил организовать охлаждение активной зоны реактора забортной водой, для чего вытащили чехол стержня автоматического регулирования мощности реактора, приварили к фланцу крышки реактора трубку от системы охлаждения забортной водой и подали забортную воду. Но эффект получился обратный — вместо охлаждения активной зоны при попадании холодной воды на раскаленную активную зону реактора произошел паровой взрыв с выбросом радиоактивного пара через оторвавшуюся трубку в отсек. Шесть человек во главе с Повстевым погибли сразу, а радиоактивность распространилась по всей лодке. Лодка была вынуждена всплыть, экипаж покинул зараженные отсеки. К месту трагедии подошли военные суда НАТО и предложили свою помощь, но командир корабля отказался. На помощь пришел болгарский траулер, который трое суток буксировал аварийную подводную лодку, после чего подошел наш эсминец, который и привел лодку на базу. Лодка некоторое время стояла у причала, причина аварии была неизвестна. Нашелся среди рабочих Севмашпредприятия один смельчак, который за 500 рублей согласился слазить в поврежденный отсек лодки и найти причину аварии. Вот он-то и нашел эту оторвавшуюся трубку. Трубка была исследована на предмет межкристаллитной коррозии, и оказалось, что в месте обрыва она была дырявая, как решето. Злосчастный теплообменник заменили на другой, с двухслойной трубкой — медь с нержавейкой, и начали борьбу с хлоридами. Оказалось, их очень много в применяемой теплоизоляции, в других материалах. Их срочно поменяли на другие материалы на всех лодках, а аварийную К-19 притащили на буксире в родное предприятие, где произвели замену реакторного отсека на новый, и отправили в плавание после капитального ремонта, но, как верно говорят моряки, уж если не заладилось, так толку и не будет. Вскоре на этой лодке произошел пожар с многочисленными жертвами, и ее списали, как устаревшую. Мне довелось работать с Евгением Ивановичем Игнатенко. Я познакомился в конце 1973 года, когда он приехал на Кольскую АЭС на должность начальника физлаборатории, как тогда назывался нынешний ОЯБиН — отдел по ядерной безопасности и надежности. Он организовал четкую работу физлаборатории, от которой в большой степени зависела безопасность атомной станции, При нем персонал физлаборатории начал заниматься научной работой, результатом которой явилось повышение мощности каждого блока Кольской АЭС с 440 мвт до 470 мвт. После его отъезда в Москву связи мы не теряли, а когда его назначили полномочным представителем на Ростовскую АЭС, то наша дружба стала еще теснее. В конце 1998 года на Ростовскую АЭС был назначен по рекомендации Игнатенко новый директор — Владимир Филиппович Погорелый. Именно это позволило создать на Ростовской АЭС мощный тандем «Игнатенко — Погорелый», возглавивший коллектив строителей, монтажников и эксплуатационников, который совершил невозможное — пустил в 2000 году 1-й энергоблок Ростовской АЭС, после долгих лет застоя в атомной энергетике России. Под руководством Игнатенко профессионально выросли Александр Васильевич Паламарчук, Андрей Ювенальевич Петров, Владимир Петрович Поваров и многие другие специалисты атомной энергетики. Много замечательных людей я встретил, работая на Ростовской АЭС. О начальнике Управления строительства Ростовской АЭС, позднее преобразованного в ОАО «Энергострой», Николае Евтихиевиче Шило, стоит рассказать особо. С его приходом дела на строительстве АЭС пошли на лад, начал выполняться план, до этого хронически не выполнявшийся, и если бы не поднявшаяся кампания по закрытию АЭС, то к 1996 году на Ростовской АЭС работали бы четыре блока, как и планировалось. Николай Евтихиевич, кроме того, что был весьма квалифицированным строителем, был и талантливым руководителем, хорошим организатором. От его зоркого глаза на обходах не укрывалась даже самые мелкие отклонения от проекта, нарушения качества. Все это потом обсуждалось на оперативках, совещаниях по качеству.

Подготовила Екатерина Острицова

Дек 01

Виктор Васильевич Башкатов

Стаж работы на Ростовской АЭС до выхода на пенсию — 21,3. Общий непрерывный трудовой стаж 43 года 10 месяцев. Возглавлял информационную работу атомной станции в самые непростые годы деятельности предприятия (конец 90-х) и в период ренессанса атомной энергетики (начало 2000-х). Труд Виктора Васильевича отмечен: Благодарностями и Почетными грамотами руководства АЭС; серебряной медалью «За обеспечение безопасности атомных станций, медалью «50 лет атомной энергетики России»; почетным званием «Ветеран атомной энергетики РФ»; Почетной грамотой Генерального директора Росатома.

Родился я 26 января 1950г. в Оренбургских степях, в маленьком поселке с красивым названием Роднички, которого, к сожалению, уже не существует. Мой отец, Башкатов Василий Фёдорович, 10.10.1924 г.р., фронтовик, старшина роты станковых пулеметов «Максим», три года как был демобилизован из Красной Армии, в 1949 г. женился на моей маме — Марии Сергеевне, урожденной Арискиной и работал механизатором отд.№ 4 совхоза им. Свердлова.

На четвертом году моей жизни отца перевели трактористом/комбайнером этого же хозяйства на отделение № 3 в пос. Ермаково. В этом степном поселке, на речке Малый Уран я и провел первую, определяющую часть своей жизни: здесь пошел в школу и закончил её в 1967 году с правом получения серебряной медали; здесь, семиклассником, встретил свою любовь и судьбу по имени Люда; отсюда был призван в ноябре 1968 года в ряды Советской Армии, после демобилизации осенью 1970 года, в декабре того же года мы с Людой поженились. Как и всякий сельский мальчишка послевоенных, трудных лет, я рано познал труд: уже с четвертого класса мы помогали взрослым в поле (особо запомнилась прополка пшеницы, т.к. сорняк — осот — очень колюч, а мы вырывали его голыми руками… Учился в школе с удовольствием и легко, любимым предметом была литература, нравилась строгость и логика математики).

С детских лет мечтал стать летчиком и поэтому много занимался спортом: лыжи — участвовал в районных соревнованиях, коньки, гимнастика, бег (кстати, бегом трусцой занимаюсь и сейчас) и игровые виды. Срочную служил в период вооруженных конфликтов СССР и Китая, а пусковые установки в/ч ракетных войсках стратегического назначения, в которой я служил, располагались недалеко от границы и мы это почувствовали на своей солдатской шкуре. Недалеко находился и космодром Байконур: однажды ночью был в карауле и видел, издалека, правда, старт ракеты, как помню это был первый групповой полет советских космонавтов.

В 1971 году мы с Людой поехали искать счастья в г. Новокуйбышевск, — город-спутник Самары: надо было получать образование, профессию. После долгих-долгих поисков нашли вариант устройства на работу на Новокуйбышевский химкомбинат (НК ХК), на тяжелый участок в транспортный цех: я — составителем поездов, а жена — стрелочницей, при этом нам через 3–4 месяца обещали комнату гостиного типа. Так в апреле 71-го года и случилось к нашей большой радости (комната 7,7 кв.м)! Передо мной стала проблема выбора профессии. Я, конечно, хотел поступать в Куйбышевский авиационный институт, но судьба в лице соседа инженера-теплоэнергетика распорядилась иначе, и я поступил на вечернее отделение Куйбышевского политехнического института на факультет «Тепловые электрические станции», который закончил в 1977 году по специальности инженера теплоэнергетика.

В июле 1974 году перешел на работу по выбранной в институте специальности на ТЭЦ-1 дублером (учеником) машиниста котлов. И представьте себе деревенского парня, который знал теоретически, конечно, и только в пределах школьной программы, устройство трактора ДТ 54, а энергетический котлоагрегат производительностью 230 тонн пара в час представлял котлом, в котором варят кашу. С большим уважением вспоминаю моего наставника, Василия Егоровича: его профессионализм, скрупулезность в работе, честность и доброжелательность во взаимоотношениях с людьми стали для меня примером и образцом. Через 40 дней (вместо 60 по плану) я работал самостоятельно. Благодаря ему и всем тем замечательным людям, разным по образованию, должности и специальности, способностям, но похожим в своём отношении к работе и людям, с февраля 1976 года назначен начальником смены котлотурбинного цеха (КТЦ), цеха с 13 котлоагрегатами и 12 турбинами разных модификаций, разных параметров и предназначений, водогрейной котельной и мазутонасосной, бойлерными и пароиспарительными установками, и с поперечными связями по пару и воде, и с отпуском пара разных параметров по 8-ми трубопроводам на НПЗ. А в смене 27 человек, которые обслуживали оборудование на 18 рабочих местах. С июня 1977 года работал зам. начальника КТЦ. Хотя с профессиональным ростом всё было благополучно, но с бытовым обустройством — сложнее: дочке Светлане шел 7 год, ждали уже рождение сына Сережи, а жили в малосемейке и никаких перспектив получения отдельного жилья (предлагали квартиру на соседей в сталинском доме, но это уже после принятия нами с женой решения о переезде в Волгодонск)… В Волгодонске работал на двух предприятиях: Волгодонской ТЭЦ-2 и Ростовской АЭС на разных должностях, с разными людьми, но такого отношения к делу, такой четкости в работе и исполнительности, доброжелательности, душевности и честности во взаимоотношениях я больше не встречал. Хотя, с удовлетворением признаюсь, что в своей жизни я встречал, жил и работал с хорошими в абсолютном большинстве своем, людьми. На Волгодонской ТЭЦ-2 приняли переводом начальником смены КТЦ. Затем трудился зам. начальника КТЦ — начальником. Вспоминается случай когда. директор ТЭЦ 2 был в командировке в Москва, а главного инженера срочно вызвали в Ростовэнерго все технические решения принимал старший НСС Мурашев А.А я подал заявки на вывод в ремонт оборудования, вывод которого отказывали уже длительное время, а Мурашев А.А. разрешил заявки, мы с Александром Александровичем приняли дополнительные технические мероприятия плюс усилили смену и все успешно реализовали, выполнив ремонт оборудования и внедрение рационализаторского предложения принятого ранее, потом работал и старшим нач. смены станции и начальником топливно-транспортного цеха.

В декабре 1988 года переводом был принят в Дирекцию строящейся Ростовской АЭС ст.инженером в цех наладки: в марте 1989 года первым пусковым объектом для меня стала насосная станция добавочных вод… На нем и чуть не закончилась моя карьера на АЭС: при проверке обвязки насосов я обнаружил, что обратные клапана на напоре насосов смонтированы не до, а после запорной арматуры… Естественно, пусковые операции были запрещены заместителем главного инженера по эксплуатации В.В. Жбанниковым. Строители были в гневе: переврезать арматуру диаметром более метра очень трудо — и времяёмкое дело. А уже шли пусковые штабы, срывались пусковые операции на блоке. На насосную прибыл начальник стройки Н.Е. Шило: почему не включен насос? Кто-то из монтажников, сказал, что запретили наладчики, т.е. я. Шум был … до небес. Только прибывший на объект конфликта главный инженер станции В.В. Петкевич спас меня от казни и подтвердил необходимость проектного монтажа.

В июле 1989 года на атомной станции был образован цех вентиляции, и покойный Л.А. Абрамов — начальник цеха вентиляции уговорил меня пойти к нему замом. Честно скажу, что с ТЭЦ-2 уволился и перешел из руководителей в рядовые инженеры из-за усталости: слишком уж напряженно и высокими темпами была моя карьера в тепловой энергетике, а ещё перед этим, почти 6 лет учебы в «вечернем» институте.

Изучив моё личное дело, главный инженер атомной станции решил, что полезнее для дела назначить меня зам. начальника ПТО эксплуатации с июля 1989, а с января 92 года — начальником ПТОэ. Это время запомнилось началом пуско-наладочных операций и проведением ежемесячных пусковых штабов, которые проводил тогда Э.Н. Поздышев. Это была новая для меня, но очень интересная работа: ход и контроль выполнения монтажных и наладочно-испытательных работ, подготовка эксплуатационного персонала и документации, планерки и оперативки…

С 1991 года начались выступления общественности против атомной энергетики, мы оказались в осаде и без вины виноватые. Первое время всё еще делалось, как и до этих выступлений. Но в августе 1991 года прошло первое блокирование дороги на АЭС. В этот день моя дочка Светлана первый раз ехала на работу (она была принята в санчасть АЭС по окончании медучилища), но нас не пустили по дороге. Но мы, упорные, проехал на частном автомобиле через поля вдоль моря и даже не опоздали… (дочь Света проработала на станции 21 год: медсестрой и инженером в отделе охраны окружающей среды, Закончила в 2006 году Волгодонский институт по специальности «Атомные станции», вышла замуж и вырастила двух наших любимых внуков Анатолия и Никиту)

А на Ростовской АЭС тем временем сокращалось финансирование, остановили монтажные и пуско-наладочные работы, оборудование переводилось в режим консервации. Уходили специалисты, сокращался персонал, месяцами не выплачивалась зарплата… Пережили август 1991 года, начались волнения в коллективе: кто за перестройку, кто за ГКЧП. Была попытка использовать противоречия во взглядах персонала на проходящие события в своих, карьерных целях. Председатель профкома (я был членом профкома, был избран от коллектива управления в 1991 году) стал в этой борьбе на сторону противников директора станции, обвинив его в поддержке ГКЧП. Хотя по публикации в газете «Вечерний Волгодонск» наш директор на заседании гордумы предложил держать нейтральную позицию, не ввязываться в политические дрязги и блюсти общественную и производственную дисциплину. Коллектив также разделился на два лагеря; в цехах и подразделениях шли бурные собрания, споры. На внеочередной профсоюзной конференции коллектив станции поддержал позицию директора. В дело вмешалось руководство концерна «Росэнергоатом» и ЦК профсоюза атомной отрасли. Ситуацию «разрулили», ГИС уволился по достижении пенсионного возраста, председатель профкома сложил свои полномочия.

Директор АЭС Э.Н. Мустафинов предложил мне избираться председателем профкома и привел аргументы, против которых у меня не могло быть контрдоводов и альтернативы: с апреля 1992 по ноябрь 1997 года я работал в этой должности. Даже сейчас тяжело и не хочется вспоминать те времена. Глухое безденежье, беспросветность и безнадега. Персонала осталось менее трети, а в работе предприятия — ОРУ, пуско-резервная котельная. В основных цехах остался персонал обеспечения режима консервации и вспомогательные службы жизнеобеспечения станции. Вокруг станции развернулась вакханалия «зеленых» — защитников «экологической среды» (так они говорили), которые выступали под лозунгом «Лучше жить при лучине, чем при работающей АЭС». Профком занимался основной задачей: выживание работников в этих условиях. В 1989–91 гг. работники станции получили более 2500 участков земли, и эти участки стали большим подспорьем для людей. По предложению профкома в столовой было организовано питание по талонам (в счет зарплаты), эти талоны волгодонские атомщики называли «башкариками» (по моей фамилии). Руководство станции наладило бартерные поставки продуктов питания, которые выдавались работникам в счет зарплаты. Особенно тяжело приходилось семьям, в которых и муж, и жена работали на АЭС, а также матерям-одиночкам, одиноким и пожилым работникам, неполучающим зарплату месяцами. Мне приходилось помогать им (через директора) получать и дополнительные талоны на питание, и доппаек при отоваривании продуктами.

Приходилось вести большую работу в городе по тематике развития и безопасной работы атомной энергетики. Отношение к нам среди населения было отрицательным в большинстве своем, благодаря стараниям «зеленых». Мы искали и нашли взаимопонимание с профкомами строителей УС АЭС, Атоммаша, энергетиков города, монтажных и некоторых других организаций: создали городскую организацию профсоюзов для отстаивания наших интересов как у работодателей, так и руководства города. К нам присоединились профсоюзные организации медицинских и образовательных учреждений, другие коллективы. Всего в нашу организацию входило около 30 коллективов. В этой организации велась активная работа по разъяснению необходимости продолжения строительства АЭС в нашем городе, нам помогала и ситуация на рынке труда в городе: это были годы расцвета вахтового метода работы из-за закрытия градообразующих предприятий: АЭС, «Атоммаш», строительный комплекс города практически не работали.

Трудная, напряженная и нервная работа стоила мне в апреле — мае 1997 г. трех операций на ЖКТ, а буквально после первого дня выхода на работу после операции произошла самая напряженная фаза противостояния: в город прибыли активисты экстремистской, как сейчас говорят, организации «Черная радуга», которые устроили жесткую блокаду станции, перекрыв проезд всех видов транспорта на станцию бочками, залитыми бетоном и прикованными к ним людьми. Отмечу, что активисты одной из нынешних партий, которые привозили материальную помощь блокирующим, сейчас радеют за Россию. Действовать силовыми методами администрация своими силами не могла, никакие уговоры на расположившихся лагерем у блокированной дороги «черных радужников» не действовали. Во время переговоров я заметил, что между собой блокирующие были скованны наручниками. Пришел к Эдуарду Николаевичу Мустафинову, директору АЭС и говорю: «Дайте мне клещи, которыми срубают пломбы с вагонов, грузовой транспорт с погрузчиком и человек 10–15 крепких парней — мы разрежем наручники и освободим от бочек дорогу». Так было и сделано. Скованных освободили, бочки погрузили и вывезли. При попытке нападения с палками на нас членами «отдыхающей смены» из лагеря, они были разогнаны нашими парнями. Лагерь прекратил существование.

К 1998 году ситуация в городе поменялась в лучшую для нас сторону: стало возможным принятие городской думой и Законодательным собранием Ростовской области решения, позволившего продолжить строительство станции. На станцию пришли новые люди, специалисты-атомщики во главе с В.Ф. Погореловым, начался этап возрождения АЭС. В ноябре 1997 года прошла выборная профсоюзная конференция, по состоянию здоровья я отказался выставлять свою кандидатуру в члены профкома и в этом же месяце перешел на работу начальником информационного центра РоАЭС, с этой должности и вышел на пенсию в апреле 2010 г.

Так уж получилось, что с одного горячего фронта я попал на другой: хоть и было принято решение о возможности продолжения строительства и пуска АЭС, оно обуславливалось очень значительными, а для того времени и неизвестными процедурами, которые должна пройти станция. И, в первую очередь, — это две экспертизы: государственная и общественная. С чего начинать, кого включать членами комиссий, порядок и сроки работы, объёмы экспертиз и рассмотрение их экспертами — сплошные вопросы. Если Государственная экспертиза проводилась под эгидой Минприроды и Росатомнадзора, то с общественной — тёмный лес. Большую, просто громадную работу проделали специалисты и руководство Ростовской АЭС, среди них: покойные ныне директор В.Ф. Погорелый, ныне здравствующие В.П. Поваров, Ю.К. Кормушкин, Ю.М. Бодрухин, А.А. Мурашев и другие. По сути, им пришлось прорубать этот трудный путь цивилизованной легализации атомной энергетики в новых, постперестроечных производственно-технических условиях и демократических свободах слова и права на экологически безопасную среду.

30-километровая зона расположения АЭС стала нашим объектом забот, работ и внимания. Работа шла по разным уровням и направлениям: с администрациями районов и поселений, учителями школ и преподавателями вузов и техникумов, медицинскими работниками, с православным церковным сообществом и общественными организациями. Особое внимание уделялось прессе: во всех районных и волгодонских газетах были открыты корреспондентские пункты, которые минимум, раз в неделю размещали разного вида информацию об АЭС, а с пуском первого энергоблока — радиационный фон в 30-километровой зоне АЭС. В информационном центре заработала своя видеостудия, которая готовила материалы о событиях на атомной станции, о работе и монтаже энергоблоков, о проводимых мероприятиях, производственной и общественной жизни коллектива. В г. Ростов-на-Дону заработал филиал информационного центра РоАЭС, который возглавил кандидат физико-технических наук А.С. Боровик. Все направления работы, которые мы вели в 30-километровой зоне ростовчане проводили в Ростове-на-Дону, конечно, на более высоком уровне. В том числе была проведена выездная сессия Ядерного общества России.

Помню, мы дважды (Г.М. Салов, Ю.М. Кормушкин, В.П. Поваров, съемочная группа ИЦ и я) выезжали на встречу с населением райцентра с. Дубовское, на землях которого построена станция. В первую встречу с дубовчанами мы попали на сессию районных депутатов, в конце которой рассматривались просьбы жителей района об оказании материальной помощи нуждающимся. Особо впечатляло нас, да, наверное, и районных депутатов просьба женщины лет 40-45 о выдаче муки или хотя бы зерна, чтобы прокормить детей, а другой — какой-никакой обуви детям, чтобы они могли посещать школу. Вторая встреча у нас была с медицинскими и школьными работниками. Особенно много каверзных вопросов задавали медики и все противники АЭС, несмотря на наши доказательства безопасности мирного атома. Как и ранее договаривались, все участники встречи поехали на экскурсию на АЭС. В дороге диспут не прекращался ни на минуту, я натуральным образом охрип. Послу полуторачасовой экскурсии учительница лет 55, с которой мы ехали рядом, сказала мне буквально следующее: «А мои сын со снохой, врачи, наслушавшись страшилок про атомную станцию, отказались от распределения в Волгодонск из-за боязни работающей рядом с городом АЭС, и работают в больнице Дубовского, где условий никаких и для работы, и для жизни. Теперь я жалею об этом. У вас всё будет хорошо, а мои детки поступили глупо!». Мы поняли, что для нашего клиента, жителя зоны размещения АЭС, лучше один раз увидеть АЭС изнутри самому и услышать специалистов-атомщиков, чем сто раз слушать страшилки про АЭС. Были организованы практически ежедневные бесплатные экскурсии, в том числе экскурсии выходного дня, на станцию с проездом на транспорте АЭС. Особая разъяснительная работа проводилась среди старшеклассников, которым завтра вступать во взрослую жизнь. Практически все старшие классы школ побывали на экскурсиях по АЭС. В ДК им. Курчатова в 1999 г. силами православной общины (впервые в истории г. Волгодонска) и работников АЭС проведены Рождественские чтения. На территории атомной станции вместе с пуском 1-го энергоблока РоАЭС в административно-бытовом корпусе станции построена и с благословения Владыки Пантелеимона, епископа Ростовского и Новочеркасского, освящен православный храм.

В соседнем г. Цимлянске впервые была проведена спартакиада по летним видам спорта жителей городов и районов 30-км зоны, которая завершилась большим концертом московских артистов, спартакиада шла два дня, для её участников выступали самодеятельные художественные коллективы районов. При действенной помощи концерна «Росэнергоатом» и РоАЭС в г. Цимлянске достроен и был торжественно открыт спортивный комплекс с плавательным бассейном и православный храм, построенный по образцу и названию храма, затопленного при строительстве Цимлянской ГЭС. Были налажены тесные, дружественные связи со всеми районами 30-километровой зоны. Традицией стало чествование ветеранов Великой Отечественной войны с вручением им материальной помощи ко дню Победы; в Волгодонске в конце прошлого века был заложен и с помощью концерна «Росэнергоатом» построен православный соборный храм с нижним храмом святого праведного Серафима Саровского, покровителем ядерщиков. Хочу отметить, как само-собой разумеющееся: всё, что мы, информационщики, делали — результат коллективной работы единомышленников, одной команды, при всемерной помощи и поддержке руководства станции, цехов и отделов, всех работников АЭС, к кому мы обращались с вопросами и за комментариями к ним. За что я всем искренне благодарен.

Всё вышесказанное обеспечило успешное проведение 3 экологических экспертиз: Государственную пришлось проводить дважды, т.к. действие положительного результата первой экспертизы было просрочено из-за затягивания принятия решения по нему областным Советом депутатов. Итоги этой кропотливой и целенаправленной работы персонала атомной станции мы сейчас с гордостью видим в работающих энергоблоках Ростовской АЭС. По сути наша Ростовская АЭС стала первым объектом (после Чернобыльской аварии) атомной энергетики, успешно выдержавшим абсолютно непонимание необходимости, принципов безопасной работы атомных станций и отрицание обществом право её существования, гонения, угрозы и насилие над её работниками (вспомним деятельность «Черной радуги»). В этих условиях наша станция стала пионером в разворачивании информационно-разъяснительной работы среди групп населения, общественных организаций, Православной Церкви и структур власти, выработке условий, форм и методов работы с различными слоями населения и СМИ.

Подготовила Екатерина Острицова

Дек 01

Антонина Александровна Барышникова

Ветеран атомной энергетики и промышленности, стаж работы в атомной энергетике 38 лет. Работала в сфере дозиметрии на Кольской и Ростовской АЭС. Награждена знаком «Заслуженный пенсионер атомной отрасли».

Первые познания об атомных станциях я получила от моих дальних родственников — Покровского Юрия Николаевича и его жены Гертруды Георгиевны, которые жили в городе Обнинске и работали на экспериментальной АЭС. Они занимались научными работами. Предполагалось, что после школы они устроят меня лаборантом в свою лабораторию, а учиться я буду на вечернем отделении в филиале МИФИ (1963 год). Некоторое время я жила в их семье. И тогда у меня сложилось очень уважительное отношение к реактору, термопарам, хотя, признаться, я многого не понимала.

Я приехала из деревни Федцово Калининской (ныне Тверской) области, где Покровские отдыхали во время отпуска. Надо отметить, что вместе с моим взрослением деревня расцветала. Провели электричество, и мы радовались этой «волшебной» лампочке (помню керосиновую лампу в доме), провели всем бесплатное радио, появились белая мука, масло, сахар, одежда. Колхоз богател, мы переживали на выборах за председателя. Свинарники, птичники, фермы, конюшни, мастерские, рига для сушки зерна — повсюду была работа для людей. В деревне работали фельдшер, ветеринар (моя мама), агроном и другие специалисты. У каждого жителя было свое хозяйство, 50 соток земли. Солому на крышах домов заменяли дранкой. Моя мама сама покрыла нашу крышу. Я ей подавала досочки. Мужчин было мало после войны, подрастала молодежь.

Когда я переехала в Обнинск, мне еще не было 18 лет, и на атомную станцию меня не приняли. Во времена моей молодости по выходным мы ходили на танцы в Дом культуры. На дамский танец я пригласила высокого брюнета в очках. Это была моя судьба — будущий физик-ядерщик Слава Барышников. Мы поженились, у нас родилась дочка Леночка. Слава начал работать в Обнинском Физико-энергетическом институте. Занимался наукой, сдал кандидатский минимум. В студенческие годы мой муж вместе со студ-отрядом работал в Карелии, недалеко от места строительства будущей Кольской АЭС. Он и его друзья не раз обсуждали возможность работы на Кольской АЭС. В Москве поддержали эту инициативу и дали направление Барышникову, Осипову и Кармиленко. Вот так за год до пуска АЭС Вячеслав стал работать физиком в Физлаборатории Кольской АЭС.

После рождения дочери я работала в Институте медицинской радиологии, где впервые встретилась с понятием полезного облучения (сначала животных, позже — раковых больных). Параллельно я училась на вечернем отделении Обнинского политехникума. На последнем курсе перевелась в Ивановский энергетический техникум, успешно защитилась. На Кольской АЭС меня приняли работать в химический цех лаборантом. Занималась водоподготовкой (готовили хим-обессоленную воду для реактора — главный теплоноситель в системе). Мы даже стажировались в ВТИ у самого Кострыкина — автора книг по водоподготовке.

Еще до пуска АЭС я перевелась в лабораторию внешней дозиметрии техником-радиохимиком. Мы обследовали окружающую среду: воздух, землю, растительность, воду, мясо оленей, рыбу. Определяли суммарную фоновую активность и наличие в этих средах долгоживущих радионуклидов (цезий, церий, стронций, иттрий и др.) Они представляют наибольшую опасность для здоровья человека. Обследования проводились в радиусе 70 км вокруг АЭС. Наши дозиметристы-пробоотборщики привозили нам пробы разных сред с разных точек. Грустно вспомнить, как мы из 40 литров воды выделяли миллиграммы соосажденных на стабильных изотопах солей, взвешивали, вычисляли процент выхода, замеряли фоновую активность на приборах (1×10 в минус 13-й степени). Все 12 лет моей работы во внешней дозиметрии активность сред оставалась фоновой. А сегодня появились такие умные сверхчувствительные приборы: измеряют пробы сразу, в небольших объемах, выдавая суммарную активность и изотопный состав пробы.

Кольская АЭС расположена в живописных предгорьях Хибин, на берегу озера Имандра. Поселок Зашеек (сегодня пгт. Полярные Зори) находится в 15 километрах от станции, на берегу озера Пинозера. Белые ночи, озера, леса, сопки, быстрые речки, где водилось много рыбы (щука, голец, горбуша, сиг, форель) — все это нас очаровывало, привносило в наши сердца особый романтизм. И работа на таком объекте казалась нам очень важной. Летом в лесах росли грибы, черника, брусника. Осенью мы собирали их ведрами. В 40 км от нашего поселка находилось Белое море, куда мы ездили на автобусе, любовались приливами и отливами. Несмотря на тучи комаров, нас восхищало все, даже снежок в июне, а зимой — завораживающее северное сияние и грустные короткие дни без солнца. В магазинах было отличное снабжение, много импортных продуктов. В витринах лежали блоки тунца, свежий палтус, треска, красный окунь.

Мой муж Вячеслав Барышников работал инженером в Физлаборатории. Он прошел практическую специализацию в Курчатовском институте у самого академика Александрова. Физики курировали реактор, готовили его к загрузке топлива. Помню, что на станции стояли паровозы для начальной подачи пара, так как пускорезервной котельной не было. Люди, приехавшие на стройку, были воодушевлены. Коллективы быстро сплачивались, все понимали свою ответственность и значимость объекта.

Вспоминаю первомайский праздничный вечер атомщиков в кафе за год до пуска АЭС. На станции нас было всего 70 человек. Люди умели не только работать, но и веселиться. Специалисты постарше обучали младший персонал. Вспоминаю своих любимых наставников: Луизу Николаевну Калмыкову, Николая Викторовича Кузыка и его жену Елизавету Дмитриевну. Очень много хороших, умных, замечательных людей встретилось мне за время моей трудовой деятельности. О каждом вспоминаю с теплотой, каждый интересен по-своему, обо всех не расскажешь. Работы было много, но и отдыхать мы умели. Многие увлекались рыбалкой, охотой. Летом собирали лесные ягоды, грибы, делали восхождения на сопки. Дружили семьями, ходили в гости друг к другу. Коллективно отмечали праздники и знаменательные события в ресторане, в ДК. К нам часто приезжали поэты, музыканты.

Пуск 1-го блока Кольской АЭС состоялся в июне 1973 года. Мой муж Вячеслав Барышников непосредственно участвовал в пуске реактора. Это был праздник строителей, атомщиков. Директор Белов передал власть новому директору Волкову. Строились дома, магазины, детские сады, школы, кафе. Во дворах домов строители оставляли пятачок леса. Специалистам почти сразу выделяли жилье. Сначала у нас была комната, но уже через год мы переехали в отдельную двухкомнатную квартиру. Надо отметить, что за полярным кругом на Кольской АЭС нам платили оклад плюс 40% полярных, и за каждые полгода стажа прибавлялся северный коэффициент — 10%. После пуска еще и премия — 50%. Поэтому некоторые специалисты, приехавшие года на три, оставались на севере до пенсии. Так пускались блоки, и не раз мы за работу получали награды и поощрения.

Со временем наша семья перебралась в четырехкомнатную квартиру. А было так: наш астраханский друг Валера подарил мне книгу о кактусах и дал разных деток кактусов. Я за ними ухаживала, они выросли большие. Однажды кактус зацвел, и у нас родился сын Миша. Через год зацвел другой кактус — и у нас родился еще один сын, Дима. Лишь недавно я узнала, что цветение кактуса предвещает рождение детей. Я была счастлива, несмотря на трудности. Ведь были и печальные события: в 53 года умерла моя мама, а ещё через полгода ушел из жизни отчим. Дочка училась в школе, мальчики ходили в садик, мы с Вячеславом работали. Иногда мы отдыхали в Астрахани у Славиной мамы. Нас часто выручал Славин друг Валера. Он оставлял нам свою квартиру, а сам уезжал по путевкам. Благодаря моему брату Саше у нас появилась машина «Жигули» — «копейка» красного цвета. На ней мы и ездили в отпуск, жили в польской пятиместной палатке на берегах Азовского, Каспийского, Балтийского морей. Однажды мы отдыхали в кемпинге (кажется, в 1983 году) на берегу Балтийского моря в Прибалтике. Вечером после кино местные молодчики прошлись по нашим палаткам с ножами, было очень неприятно. Уже тогда в этих республиках шевелилось недовольство.

Самый надежный и любимый наш друг, физик Анатолий Кормиленко, часто выручал нас в трудные минуты. Они со Славой разработали и подали рациональное предложение: выработанные в центре реактора твэлы перегружать на периферию реактора, так как там использовались кассеты с меньшим процентом обогащения урана. Впоследствии их метод стали использовать во многих перегрузках реакторов.

Так трудились и жили атомщики Заполярья. Проработав 12 лет техником-радиохимиком во внешней дозиметрии, где был замечательный коллектив, я перевелась техником в лабораторию индивидуального дозиметрического контроля (ИДК) этого же отдела. Там вела учет облучаемости персонала станции, работающего в зоне ионизирующего излучения. Работа мне нравилась. Особенно мы следили за персоналом, проводившим ремонтные работы во время перегрузки топлива. Обследовали их на СИЧе (счетчик излучения человека) на наличие цезия, кобальта, йода. Это был период перехода от фотокассет (диапазон измерений от 0 до 2 БЭР — биологический эквивалент рентгена) — к термолюминесцентным дозиметрам (3 таблеточки из фтористого лития в одном дозиметре, три параллельных показателя сразу, диапазон 0 — 1000 БЭР). В моем отделе радиационной безопасности работал дружный, сплоченный коллектив. Особенно мне дороги инженер-радиохимик Галя Гребенюк, лаборант Нина Остаркова (мы и по сей день дружим). Моими руководителями были Эдуард Васильев, Александр Дмитриев, Юрий Одиноков. Очень много хороших людей осталось в сердце моем, обо всех не напишешь. Благодаря их труду Кольская станция зарекомендовала себя как надежное, эффективное и экологически чистое предприятие. Уровень безопасности 4-х блоков ВВЭР-440 отвечал высоким современным требованиям.

Аварию на Чернобыльской АЭС мы восприняли как собственное горе. Многие специалисты поехали на Чернобыльскую АЭС ликвидировать последствия. Мы выдали им новые дозиметры. Печально все это вспоминать, тем более что за год до аварии мои дети отдыхали в пионерском лагере «Сказочный», принадлежащем Кольской и Чернобыльской АЭС. Я в свой отпуск работала там в прачечной. Эти места, город Припять покорили нас своей красотой. Чудесный смешанный лес, речки, богатый край, города — все оказалось заражено радиацией в радиусе 30 и более километров…

Мой муж, Вячеслав Барышников, перевелся работать в отдел инспекции инспектором по ядерной безопасности. В 1987 году он был на конференции по ядерной безопасности, и его пригласили (Александр Богданов) работать на Ростовскую АЭС. Дочь вышла замуж. Они с мужем Андреем остались жить в нашей квартире на Севере. Мне на Кольской АЭС, по честной очереди, выделили машину ВАЗ 2109 белого цвета. Тогда это была престижная машина. На ней муж и отправился на новую работу в феврале 1988 года. Почти сразу ему дали четырехкомнатную квартиру в Волгодонске. В мае туда переехала вся наша семья. Отдел кадров (начальник Зинаида Мирошникова) сделал мне вызов на работу с 15 мая. На Ростовской АЭС я оптимистично взялась за организацию лаборатории индивидуального дозиметрического контроля (ИДК), благо опыт есть, а оборудование и приборы на складе уже были. Лабораторию организовали во временных помещениях. Коллектив отдела (а это специалисты, приехавшие с разных концов страны) тоже оказался очень дружный и ответственный. Мой муж до нашего приезда приобрел дом и 25 соток земли в хуторе Овчинникове, на берегу Цимлянского моря, посадил даже картошку, фасоль. Там же купили себе дома еще четыре семьи с Кольской АЭС. Юрий Михайлович Бодрухин первый приобрел там поместье и всем нам тоже присмотрел свободные «фазенды». Сразу с поезда Слава повез нас на рынок за рассадой помидоров, перца. Помню, земля была сухая, лопата с трудом ее резала. Воду для полива сыновья носили ведрами из моря. Позже мы проложили трубы и вместе с соседями установили насос. Сначала было трудно, но мы радовались солнцу, зелени, а когда стали поспевать абрикосы (на даче было четыре дерева), мы каждую ягоду жалели, собирали, сушили, делали соки, вино… Из Астрахани мы забрали к нам жить Славину маму, ей было 75 лет. После Чернобыльской аварии начались недовольства, выступления против строящейся АЭС. Но мы верили в лучшее и готовились к пуску 1-го блока. Готовность была на 90%. Я не пишу о политических страстях, но они приближались. «Зеленые» настойчиво вредили атомщикам. Даже не пропускали наши автобусы на станцию: устраивали живые цепи на дороге. Депутаты под давлением сверху потребовали законсервировать станцию. Да и в стране начался развал. Кому-то было это выгодно. Мы еще наивно верили, голосовали… Кое-кто организовывал посреднические фирмы, приглашая туда персонал со станции. Наступили смутные времена. Строители исчезли, но многие руководители дорожили персоналом и хотели сберечь специалистов. Зарплату перестали выдавать, нас обеспечивали продуктами через магазин по записи под зарплату. Однако Евгений Иванович Игнатенко (с ним мы были лично знакомы еще с Кольской АЭС) утверждал, что в Москве зарплату людям по-прежнему выдают. В моей семье тоже произошли изменения: моего любимого и, мне казалось, любящего меня мужа увлекла другая женщина, и он оставил меня в 53 года с 14- и 16-летними сыновьями и своей 80-летней мамой. Барышников с новой женой вернулся на Кольскую АЭС, которая в эти годы работала, и персонал получал зарплату.

В период консервации станции я перевелась на пускорезервную котельную (ПРК) машинистом, обогревала станцию. Обязанности директора исполнял П.К. Головченко. Казалось тогда, что только ему да нам, работникам, и нужна эта станция. Постепенно, благодаря неустанной борьбе и доказательствам наших специалистов-атомщиков, преданных АЭС и России, политики начинают понимать, что альтернативы АЭС нет. В стране уже развалены все производства. На станции появился директор В.Ф. Погорелый. Преданный персонал сохранил станцию. Мы воскресли после застойных 90-х годов. Приехало много специалистов с Украины, в частности — с Запорожской АЭС (там, кстати, за эти годы построили 4 блока, а мы бездействовали). Появились строители, монтажники, наладчики — работа закипела. В каждое подразделение набирали недостающий персонал. Я перевелась в отдел ядерной безопасности (ОЯБ) лаборантом-радиометристом. Юрий Павлович Кормушкин, В.П. Поваров, А.В. Жарков — мои руководители в ОЯБиН. Эти незаурядные люди многое сделали, что бы станция ожила.

Первое время я занималась документацией. Все старые переписки были сохранены, начиналась работа по возобновлению и восстановлению договоров с институтами, предприятиями. Мы осваивали новые помещения, готовили узел свежего топлива для завоза имитаторов топливных кассет, позднее и самих кассет твэлов (тепловыделяющих элементов). Настраивали спектрометры, которые все годы были в рабочем состоянии благодаря физикам Лебедеву О.В., Кузнецову В.И. и др. Кстати, кислородная станция все годы исправно работала и для города. А физики все это время получали там жидкий азот для детекторов и тем самым сохранили приборы. Своими статьями, выступлениями перед общественностью они внесли немалую лепту в возрождение станции.

Мои старший сын Миша окончил институт и уже работал на Кольской АЭС. Младший сын Дима годом позже тоже получил диплом, и его приняли инженером в лабораторию ОЯБиН на Ростовскую АЭС. Кажется, жизнь налаживалась — и станционная, и личная… Но 16-го сентября 1999-го года террористы взорвали мой дом. Была ранена в висок наша бабушка. Было разрушено все, что мы накопили за целую жизнь. Но страшнее всего потерять эту жизнь… При взрыве погибло 18 человек, много людей было покалечено. Мы были морально убиты. Родная станция (в доме проживало много атомщиков), администрация города очень хорошо помогали нам в эти дни физически, морально и материально. Сам Владимир Филиппович Погорелый говорил с нами, успокаивал. Похоронив своего любимого руководителя А.В. Жаркова, погибшего при взрыве, мы с новыми силами стали готовить лабораторию к пуску. Вот и свершилось: заработал 1-й блок. Энергия пошла по проводам. Это был успех всех атомщиков, независимо от должности. Кто это пережил, тот меня поймет. Наша лаборатория под руководством С.Е. Смирнова следила за активностью теплоносителя 1-го контура, определяла герметичность работающих твэлов. Огромное количество прекрасных людей встретилось мне на протяжении моей трудовой деятельности. О них я вспоминаю с теплотой. У меня пять внучек и один внук. Радостных чувств и эмоций от встреч с ними хватает надолго. Жизнь продолжается интересно, да еще с Интернетом…

Подготовила Екатерина Острицова

Ноя 30

Ветераны Ростовской АЭС пропагандируют игру в петанк и ценности Росатома

Петанк — захватывающая игра. В концерне «Росэнергоатом» этой интересной игрой увлеклись несколько лет назад, а в настоящее время она уже вышла на корпоративный уровень.

Ветераны Ростовской АЭС освоили эту игру недавно. Тем не менее, уже в сентябре этого года провели первый турнир по петанку, который посвятили 30-летию концерна «Росэнергоатом». И решили, что петанк — одна из самых подходящих игр для людей «серебряного» возраста.

Конечно, чтобы играть безупречно, надо постоянно совершенствоваться, необходимы постоянные тренировки. Но именно это и привлекает любителей петанка. Кстати, для тех, кто не знал: в петанк играют петанкуисты. Главный шарик в игре называется кошонет, что в переводе с французского означает «поросенок». И уже это привносит веселый и позитивный настрой. Логично, что главное неофициальное правило в петанке — уметь над собой иронизировать. Хотя подход к игре, пришедшей к нам из Франции, серьезный. А именитые петанкуисты надеются, что когда-нибудь петанк станет официальной дисциплиной Олимпийских игр.

Ветераны-атомщики отмечают, что им импонирует командный дух в игре. Ведь одна из ценностей Росатома — «Единая команда». Все атомщики являются приверженцами корпоративных ценностей, даже когда они уходят на заслуженный отдых.

«Шар в руке у меня, я — в петанке!» — так радостно и гордо говорит словами своей песни, посвященной этой игре, ветеран Ростовской АЭС Валерий Фалалеев. И песню эту с большим удовольствием поют пенсионеры-атомщики вслед за солисткой хора ветеранов Ростовской АЭС Галиной Кирьяновой.

Валерий Фалалеев рассказывает о своем новом спортивном увлечении эмоционально: «Играть можно где угодно — в парке или у дома: достаточно найти дорожку с гравием. Самое важное — хорошее настроение, и успех вам обеспечен. Даже если вы новичок. Есть желание быстрее стать искушенным в игре? Выясните все ошибки новичков и не повторяйте их. Главная ошибка новичка — низкий бросок. Самое простое тренироваться с автомобильной шиной. Учитесь попадать в нее с расстояния до десяти метров, и вот вы уже почти «профи». Кто не умеет, а очень хочет играть в петанк, приходите к нам в Совет ветеранов — научим. И будем играть вместе».

Валерий Фалалеев рассказал, что для игры требуется две команды из одного, двух или трех игроков и не более 12 шаров. Да, еще закрытая обувь, чтобы не повредить шарами ногу в легких сандалиях. Безопасность — превыше всего! И это — главная ценность Росатома. Игра продолжается, пока одна из команд не набрала 13 очков. За это время на площадке взрыв эмоций, смеха, а также сосредоточенности, ответственности.

Двадцать первый век изобилует компьютерами, планшетами, мобильными телефонами. Ветераны-атомщики в своем детстве почти все свободное время проводили за подвижными играми. Это был нереально интересный досуг с играми, в которые играли дети всей страны: казаки-разбойники, лапта, чижик, городки, салки, прятки, вышибалы — все не перечесть.

И с этими играми у ветеранов связаны удивительные приключения и воспоминания, которые они пронесли через всю жизнь.

Теперь у этой жизни — новый виток. И новая игра, не менее захватывающая, чем в детстве. И приносящая пользу. Ведь петанк — это, прежде всего, точность и хорошее владение своим телом, координация, хороший глазомер и стратегическое мышление. В общем, с петанком — вперед за здоровьем!

Екатерина Острицова
Фото Совета ветеранов Ростовской АЭС

Ноя 28

Ветераны Ростовской АЭС приняли участие в благотворительной акции

18 ноября во дворце культуры «Октябрь» г. Волгодонска состоялся благотворительный концерт «Героям посвящается», который прошел в рамках общероссийской акции «Своих не бросаем!».

Цель этой благотворительной акции — сбор средств в поддержку российских военнослужащих, принимающих участие в специальной военной операции.

Сотни наших земляков принимают участие в специальной военной операции, проявляя мужество и героизм. Волгодонск в едином порыве со всем народом России участвует в сборе гуманитарной помощи участникам СВО. Ветераны-атомщики выступают активными участниками подобных мероприятий.

Не остались наши пенсионеры в стороне и на этот раз. Все пришедшие в ДК «Октябрь» на благотворительный концерт уже в вестибюле ознакомились с выставкой военных трофеев с места проведения специальной военной операции и современного военного обмундирования, дополнившей атмосферу мероприятия.

В ходе концерта со словами поддержки нашим соотечественникам выступили глава администрации города Волгодонска Сергей Макаров и председатель Волгодонской городской думы — глава города Волгодонска Сергей Ладанов.

В ходе концерта выступили участники специальной военной операции — младшие сержанты Вадим Меркулов и Иван Поляков, Указом Президента Российской Федерации, награжденные за личное мужество и отвагу медалью Суворова. Также в зале присутствовали участник спецоперации, наводчик-оператор 104-ого отдельного танкового батальона, ефрейтор Артем Полещук и члены семей волгодонцев, погибших при исполнении своего долга в ходе специальной военной операции.

Проникновенными были все выступления творческих коллективов Волгодонска.

Особую душевность в канву концерта привнесли мужской хор кафедрального собора Рождества Христова, в составе которого священники и певчие храмов Волгодонской и Сальской епархии, хор Детской музыкальной школы имени Д.Д. Шостаковича, — Народный ансамбль народного танца «Околица», мужская вокальная группа «Благовест», Образцовый вокальный ансамбль академического пения «Багатэль». И все другие участники были на высоте.

Концертная программа никого не оставила равнодушным. Были слезы от того, что страдают дружественные народы, некогда жившие на одних землях. И была и гордость за наших защитников.

По предварительным подсчётам в ходе концерта было собрано около ста тысяч рублей, которые будут отправлены защитникам Отечества.

Евгения Бурховцова
Фото Владимира Морозова

+7 495 783−01−43 доб. 1192
+7 495 647−41−50 доб. 1192
Почтовый адрес: Москва, 109507, ул. Ферганская, 25
e-mail: info@moovk.ru
Межрегиональная общественная организация ветеранов концерна «РОСЭНЕРГОАТОМ»
© 2012 все права защищены
© 2012 Заказать сайт-визитку Brand Energy